Ее соседи могли бы привести много причин, «почему нет», главная из которых заключалась в том, что раньше в этих краях женщин-кузнецов никогда не было. Суконная, бакалейная лавки и даже пивная могли достаться по наследству женщине, но кузница была мужским уделом, и люди считали мисс Лэйн, называющую себя кузнецом, неженственной. Мисс Лэйн не волновало, что ее считают неженственной. Ее вообще не волновало, что думают о ней соседи, и уже одно это отличало ее от большинства женщин той поры.
Начать с того, что она согласилась временно разместить у себя почтовое отделение, потому что Кэндлфорд-Грин и его окрестности испытывали крайнюю нужду в данном заведении, а других желающих взять на себя ответственность не нашлось. Однако вскоре это занятие стало доставлять мисс Лэйн удовольствие. Ее деловому уму импонировали работа в соответствии со строгим графиком, идея принадлежности к большой общенациональной организации и обладание некоторой долей государственной власти. К тому же ей нравилось быть в курсе частных дел своих соседей (этого отрицать нельзя) и общаться с разными людьми, порой незнакомыми и интересными. Руководя отделением, она могла наслаждаться ролью хозяйки, но при этом не несла хлопот и расходов, связанных с приемом гостей.
Свое почтовое отделение с его сверкающей конторкой, медными весами, марками, почтовыми ордерами и разнообразными официальными бланками, аккуратно разложенными по ячейкам, кузина Доркас устроила в помещении, которое некогда являлось широким коридором, тянувшимся через весь дом от парадного входа до сада. Дверь, которая вела отсюда в главное помещение кухни, где готовили еду, служила границей между новым и старым мирами. В последующие времена Лоре, уже немного знавшей историю, доставляло бесконечное удовольствие всякий раз отмечать мгновенный переход из одного мира в другой.
В этом ремесле до сих пор сохранился обычай, согласно которому неженатые работники жили в семьях хозяев; и вот, когда наступало время обеда и домочадцы уже сидели за столом, с мощеного двора доносились звуки накачиваемой воды и громкий плеск, сопровождавшие умывание. Затем появлялись «люди», как их всегда называли, которые закатывали кожаные фартуки к поясу и на цыпочках пробирались к своим местам за столом.
Мэтью, кузнец, был кривоногий, подслеповатый коротышка с рыжеватыми бакенбардами, настолько не соответствовавший расхожему представлению о деревенском кузнеце, насколько это вообще возможно. Зато – надежный и искусный мастер и, как утверждали, в кузнечном деле почти гений. Три коваля, работавшие под его началом, мускулистые молодые парни, в четырех стенах становились ужасно стеснительными; хотя, по слухам, надев перед выходом в деревню свои воскресные костюмы, смотрелись «настоящими франтами». В столовой подмастерья только хрипло шептались; но в те дни, когда они трудились в кузнице все втроем, их голоса, перекрывавшие вой мехов и лязг наковальни, когда они обращались друг к другу с замечанием или просьбой, или тянули нараспев, будто гимн, какую-нибудь будничную фразу (например: «Би-илл, переда-ай-ка во-он тот гаечный клю-у-уч»), можно было услышать даже в доме. В отсутствие Мэтью парни становились у дверей кузницы, чтобы, по их собственному выражению, «передохнуть», и обменивались любезностями с прохожими. Одному из них недавно попало от кузины Доркас за то, что он крикнул вслед какой-то девушке «Эй, Эмма!»; однако никто из тех, кто видел его только за столом, и помыслить не мог, что он на такое способен.
Место подмастерьев, разумеется, находилось в самом конце. Во главе же длинного, массивного дубового стола восседала перед огромным блюдом мяса хозяйка с разделочным ножом в руке. Далее следовало свободное место, иногда занимаемое посетителями, но чаще пустовавшее; затем стул Мэтью, а после него еще одно, более узкое свободное место, предназначавшееся лишь для того, чтобы обозначить разницу между мастером и подмастерьями. В конце стола, напротив хозяйки, сидели рядком три молодых работника. Служанка Зилла обедала за отдельным маленьким круглым столиком у стены. Если не было важных гостей, она непринужденно участвовала в разговоре, но трое подмастерьев редко открывали рты, разве когда подносили к ним ложки. Если по какой-либо случайности в их распоряжении оказывались настолько интересные сведения, что они считали нужным ими поделиться, их реплики всегда адресовались только мисс Лэйн и предварялись почтительным «мэм».
– Мэм, вы слыхали, что сквайр Бэшфорд продал свою Черную Красавицу?
Или:
– Мэм, я слыхал, что у Уилера сгорели два стога. Они считают, их запалил бродяга, который под ними ночевал.
