Запомнилась ей и другая сцена, относившаяся к тому времени года, когда лето еще не закончилось, но вечерело все раньше. Молодежь запускала зеленых воздушных змеев, на которых ухитрялась закреплять зажженные огарки свечей. На фоне сумеречного неба и темнеющих верхушек деревьев в вышине парили, мерцая, точно светлячки, маленькие светящиеся точки. Зрелище было красивое, хотя сама забава, вероятно, представляла опасность, потому что один из змеев вспыхнул и горящим факелом устремился вниз. Несколько мужчин, которые пили пиво за порогом трактира, чтобы прохладиться, бросились туда и положили развлечению конец. Безумие, твердили они, чистейшее безумие, и спрашивали молодых людей, не вознамерились ли те поджечь все село. Но сколь невинным и мирным это кажется теперь в сравнении с нынешними воздушными тревогами!
Те, кому не нравилась «скучная сторона» лужка, с гордостью указывали на приметы прогресса на противоположной стороне: прекрасную новую витрину с зеркальным стеклом в бакалейной лавке; гипсовый муляж трехъярусного свадебного торта, недавно появившийся среди булочек и коржиков в соседней с ней пекарне; рыбную лавку, где, по правде говоря, после доставки утренних заказов в богатые дома главными экспонатами служили ящики с копченой сельдью. Но многие ли села вообще могли похвастаться, что у них есть торговец рыбой? А лавка на углу, именовавшаяся «универсальным магазином», где можно было изучать последние (кэндлфорд-гринские) моды! Отставал только мясник. Его лавка располагалась в глубине сада, и одна-единственная маленькая витрина с ягнятами, зайцами и бараньими ногами была обрамлена лишь розами и жимолостью.
Между лавками стояли дома; в одном из них, длинном, низком коричневом строении, жил доктор Хендерсон. Его красная лампа, зажигаемая по вечерам, горела веселым ярким огоньком. Гораздо меньше те, кто жил поблизости, ценили беспокойный трезвон его ночного колокольчика, после которого чей-нибудь встревоженный голос кричал в переговорную трубу. Некоторые ночные вызовы поступали из отдаленных деревушек и ферм, расположенных на расстоянии шести, восьми и даже десяти миль, и бедняки вынуждены были добираться до врача пешком, ибо велосипеды в ту пору были еще редкостью, а о телефоне там и слыхом не слыхивали.
Доктору, которого в полночь вытаскивали из теплой постели, часто приходилось самому седлать или запрягать лошадь, прежде чем отправиться в долгое путешествие, ведь даже если он держал кучера, который возил его днем, в ночное время этот слуга мог быть недоступен. И все же, как бы врач ни бранился, что нередко и делал в пути, проклиная лошадь, вестника, дороги и погоду, он приносил в дом пациента утешение, свое мастерство и заботу.
– Теперь, когда приехал наш доктор, с ней все будет в порядке, – восклицали женщины, встречавшие его внизу. – К тому же он такой веселый, что в перерывах между схватками заставляет ее смеяться. «Я пью уже пятую чашку чая, – сказал он. – Еще один глоток и…» Но лучше я не буду продолжать, что, по его словам, могло случиться; главное, это рассмешило Мэгги, а значит, не так уж она и плоха.
И речь шла про человека, которого после тяжелого рабочего дня подняли с постели, чтобы он коротал ночь в крошечной спаленке без камина, принимая трудные роды!
Мать Лоры утверждала: «Все доктора – герои», и говорила это с чувством, ведь в ночь перед рождением Лоры врач приехал к ней из ближайшего городка, невзирая на снежный буран, один из сильнейших на памяти тогдашних людей. Ему пришлось оставить лошадь и двуколку у фермерского дома на большаке и пройти последнюю милю пешком, так как окружную ларк-райзскую дорогу совсем замело. Неудивительно, что, когда Лора наконец появилась на свет, он произнес:
– А вот и ты! Та самая особа, которая и устроила весь этот переполох. Будем надеяться, ты того стоила!
Эту фразу запомнили и пользовались ею как заготовленной впрок розгой, когда Лора плохо себя вела в детстве.
Летом из окна почты Лора могла разглядеть возвышавшуюся над густой зеленой листвой серую церковную башню с флагштоком и витые краснокирпичные трубы дома священника. Зимой сквозь голые деревья виднелись узоры на алтарном окне церкви, старинный кирпичный фасад пастората и грачи, трепыхавшиеся и кричавшие над вершинами высоких вязов, в которых они гнездились ранней весной.
