Иногда нам чудится, что привычное земное окружение усопших должно нести на себе их отпечаток. Мы видели их в такой-то день, в таком-то месте, в такой-то позе, улыбающихся или не улыбающихся, – и сцена эта столь глубоко запечатлелась в наших сердцах, что нам кажется, будто они должны были оставить после себя более прочный, хотя и невидимый для глаз простых смертных, след. Или, быть может, лучше сказать: след, невидимый ныне, ибо с открытием звуковых волн проявилось бесконечное множество вариантов.
Если же в мире сохранились подобные отпечатки старого доброго мистера Кулздона, то, возможно, один из них – тот облик, в каком однажды увидела его Лора, когда священник во время одной из своих ежедневных прогулок остановился на лужке. Откормленный и холеный, он стоял посреди мира, казалось, созданного специально для него, важно качал головой, взирая на ужимки резвившегося поодаль сельского дурачка, и точно задавал себе обычный вопрос простых смертных: «Как же так? Как же так?»
Ибо в Кэндлфорд-Грине был свой дурачок – парень, родившийся глухонемым. От рождения он, вероятно, не был умственно отсталым, но появился на свет слишком рано, чтобы употребить себе на пользу замечательную современную систему обучения ему подобных несчастных, и в детстве ему позволяли разгуливать без надзора, пока другие дети были в школе, так что изоляция и отсутствие каких бы то ни было способов общения с ровесниками сильно на нем сказались.
В то время, когда его знала Лора, это был уже взрослый, крепко сбитый мужчина с небольшой золотистой бородкой, которую ему подстригала мать, и в те моменты, когда он вел себя тихо, выражение его лица было скорее наивным, чем бессмысленным. Мать глухонемого, вдова, была прачкой, и он носил ей корзины с бельем, таскал воду из колодца и вертел ручку гладильного катка. Дома они использовали меж собой примитивный язык знаков, который придумала его мать, но с внешним миром он общаться не мог, и по этой причине, а также из-за периодических приступов бешенства, никто не брал его на работу, хотя он был силен и, вероятно, сумел бы научиться любому простому ручному труду. Его прозвали Полоумным Джо.
Все свое свободное время, то есть большую часть дня, Джо бездельничал на лужке, наблюдая за людьми, работавшими в кузнице и столярной мастерской. Иногда, спокойно поглазев на них, он вдруг разражался громкими нечленораздельными воплями, которые окружающие принимали за хохот, после чего разворачивался и мчался за околицу, где у него было много убежищ в лесу и живых изгородях. Тогда работники смеялись и замечали:
– Полоумный Джо – вылитая обезьяна. Те тоже при желании могли бы говорить, но полагают, что тогда мы бы заставили их трудиться.
Если Джо мешался у работников под ногами, они брали его за плечи и выставляли на улицу, и прозвище свое он получил главным образом за то, что в такие моменты начинал бешено жестикулировать, кривляться и громко, нечленораздельно орать.
– Полоумный Джо! Полоумный Джо! – кричали ему вслед дети, уверенные в том, что он ничегошеньки не слышит. Однако Джо был глухонемым, но не слепым, и пару раз, когда ему случилось оглянуться и увидеть, что детвора преследует и дразнит его, он грозил им ясеневой тростью, которую всегда носил с собой. В пересказе эта история обрела яркие краски, и вскоре люди стали поговаривать, что Джо становится опасным и его пора упрятать в психушку. Но мать решительно боролась за свободу сына, и доктор ее поддерживал. Джозеф вполне нормален, утверждал он; мнимые странности объясняются его недугом. А те, кто ополчился на него, следили бы лучше за поведением собственных детей.
Что творилось в голове у Джо, никто не ведал, хотя любившая его мать, вероятно, имела об этом какое-то представление. Лора много раз видела, как он стоял и, нахмурив брови, таращился на лужок, будто недоумевая, почему другие парни могут играть в крикет, а его не берут. Однажды несколько мужчин, которые разгружали дрова, привезенные для мисс Лэйн на зиму, разрешили Джо снять с телеги несколько самых тяжелых чурбанов, и какое-то время на лице его было написано выражение совершенного счастья. К сожалению, немного спустя бедняга вошел в раж, начал неистово швырять поленья на землю, задел по плечу одного из работников и был прогнан взашей. После этого Джо обуял один из свойственных ему приступов гнева, и впоследствии люди говорили, что Полоумный никогда еще так не бесновался.
Но Джо мог быть и очень нежным. Однажды Лора встретила его в уединенном месте среди деревьев, на узкой тропинке, и ей стало страшно, ведь она была одна. Но потом девочка устыдилась собственной трусости, потому что, когда они прошли мимо друг друга, так близко, что соприкоснулись локтями, этот детина, кроткий, как ягненок, протянул руку и погладил цветы, которые несла Лора. Кивнув и улыбнувшись ему, Лора пошла дальше и, признаться, ускорила шаг, но ей больше чем когда-либо захотелось как-то помочь ему.
