Это вызвало среди окружающих настоящую сенсацию, поскольку молодой человек был репортером местной газеты и на подобных встречах считался за постороннего. В прошлые годы его предшественник сидел со скучающим видом, а один раз, когда ему тоже предложили взяться за руки во время заключительной песни, отказался и стал в углу, что-то строча в своей записной книжке. Но то был немолодой мужчина, имевший к тому же склонность задирать нос. А новый репортер, который в тот вечер впервые появился в Кэндлфорд-Грине, был всего на год или два старше Лоры; он участвовал в играх, смеялся и кричал так же громко, как и все остальные. У него были красивые голубые глаза, заразительный смех и, конечно, блокнот, в котором он делал стенографические записи, тоже привлекавший Лору. Поэтому, когда молодой человек попросил разрешения проводить ее домой, она с упоением пробормотала традиционное:
– Это было бы очень любезно с вашей стороны.
Пока они прогуливались в мягком, влажном воздухе зимнего вечера по лужку, репортер рассказывал Лоре о себе. Он окончил школу всего несколько месяцев назад, и редактор «Кэндлфорд ньюс» взял его в газету на месячный испытательный срок. Месяц был почти на исходе, и через день или два молодой человек собирался покинуть Кэндлфорд – не потому, что не выдержал испытание (по крайней мере, он надеялся, что выдержал), а потому, что родители подыскали для него гораздо более подходящее место в газете его родного города где-то в центральных графствах.
– А потом вам, вероятно, светит Флит-стрит? – предположила Лора; оба посмеялись над этой удачной шуткой и согласились, что когда-то и где-то уже непременно встречались прежде. Затем надо было обсудить только что закончившийся вечер и пройтись по поводу здешних странных обыкновений. Что было дурно со стороны Лоры, которую строго наставляли никогда не высмеивать отсутствующих. Единственное оправдание, которое можно ей найти, состоит в том, что девушка впервые встретила человека из внешнего мира, схожего с ней по возрасту и положению, и это, вероятно, немного вскружило ей голову.
Они смеялись и болтали, пока не подошли к дверям почтового отделения; там они понизили голоса и стояли, пока у них не замерзли ноги, после чего Лорин спутник предложил еще раз обойти лужок, чтобы восстановить кровообращение. Они сделали несколько кругов по лужку, потому что заговорили о книгах и совсем позабыли, что уже поздно; наверное, эти двое могли бы гулять и разговаривать всю ночь напролет, если бы за дверью почты не зажегся свет. И когда девушка, тотчас пожелав молодому репортеру доброй ночи, поспешила в дом, то обнаружила там ожидающую ее мисс Лэйн.
Лора больше никогда не видела Годфри Пэрриша, но они на протяжении нескольких лет переписывались. Он писал ей забавные письма на лучшей редакционной бумаге, плотной и дорогой, с тисненым черным заголовком. Письма эти нередко занимали семь или восемь страниц, так что редактор Годфри, должно быть, порой удивлялся тому, с какой быстротой истощаются его личные запасы бумаги. В ответ Лора рассказывала приятелю о разных забавных маленьких происшествиях и о том, какие книги читает, но в конце концов обмен письмами постепенно сошел на нет, как обычно и случается при такой дружбе по переписке.
Хотя мисс Лэйн время от времени навещал какой-нибудь друг или родственник, гостей она принимала редко. Говорила, что за почтовой стойкой может общаться с соседями, сколько душа пожелает. Однако раз в год устраивала праздник, который сама называла «ужином в честь сенокоса», и для ее домочадцев он являлся большим событием.
У мисс Лэйн позади сада имелись два небольших пастбища, на одном из которых обычно отдыхала старая гнедая кобыла Пегги, когда ей не надо было везти рессорную тележку с кузнецами с их инструментами в конюшни местных охотников. Каждую весну одно из пастбищ закрывали, чтобы скосить на нем траву. С участка получали всего один небольшой стожок сена, и это ничтожное количество казалось совершенно несоизмеримым с суматохой и волнением, сопровождавшими домашний праздник, однако заготовка сена на зиму для пони и ужин для всех тех, кто в течение года трудился на мисс Лэйн, были неотъемлемой традицией старинного предприятия и домашнего хозяйства, доставшихся Доркас от родителей и их родителей. За исключением Лоры, молодых кузнецов и нестареющей мисс Лэйн, все участники ужина в честь сенокоса были людьми пожилыми. Стол окружали серебристые и белые головы, а сам обычай был настолько древним, что это торжество, вероятно, являлось последней данью ему.
На сенокос нанимали забавных пожилых супругов по фамилии Бир, но не на день, неделю или сезон: этот подряд был закреплен за ними навсегда. В одно прекрасное летнее утро Бир, безо всякого предварительного уведомления, подходил со своей косой к задней двери дома мисс Лэйн и говорил:
– Передайте хозяйке, что трава теперь поспела, да и погода, похоже, установилась; так что я, с ее позволения, приступлю к покосу.
