Его караульщики прилежно сторожили тело своего хозяина. Окружив Оксамытного с четырех сторон, они, как роботы вертели головами по сторонам. В этой усердно функционирующей группе было что-то смехотворное. Ей вспомнились облетевшие весь Киев слова одного из прежних его охранников, слетевшие с языка в нужный момент: «Я не с ним!..»
Большая голова Оксамытного едва доставала до уровня груди его телохранителей, а одному из них, баскетбольного роста великану, он вообще был не намного выше пояса. Жизнь причудлива, как сон, в ней лилипуты управляют гулливерами. В последнем телефонном донесении Назарий Шуфрич под секретом сообщил ей последнюю жареную новость: из достоверных источников стало известно, что у Оксамытного наследственный сифилис. В устах мерзавца даже правда выглядит ложью, вспомнив об этом, покачала головой Альбина.
Иногда толпа дает возможность уединиться, ‒ в толпе легко быть никем. Потерявшись в тысячеглавой толпе, Альбина слушала и не слышала, усиленные мощными динамиками пламенные призывы и не менее пламенные, зажигательные песни. Высосав из нее все силы, То, что повелевало всем этим, насытилось и отпустило ее. К ней вернулось восприятие действительности, заглушив в голове тупую боль от нерешенных вопросов. Невольно прислушавшись, она расслышала, что все время распевается какая-то одна и та же, множество раз повторяемая припевка. Точнее, не припевка, а какой-то негритянский речитатив, в котором повторяется всего несколько слов, что-то наподобие того, что «вместе нас много, поэтому нам за это ничего не будет».
Разобрала она наконец, то, что скандировала толпа. Это причитание, похожее на зомбирующее заклинание, напомнило ей их детский бунт в пионерском концлагере. Пионервожатые, ненамного старше самих пионеров, только и делали, что придумывали наказания для своих поднадзорных, одно, унизительнее другого. Начался бунт, который закончился предательством и поражением.
На лагерной линейке, где отряды были выстроены в каре, Альбину торжественно исключили из Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина. В то время в ее рядах состояло двадцать миллионов членов, убытия одного из них, никто не заметил, как в песне: «Отряд не заметил потери бойца…» Для нее же, это было потрясением. Тот, кто через это прошел, не может остаться прежним. И она уже никогда не смогла быть такой, как была, ‒ «как все». Наученная горьким опытом, Альбина никогда больше не вступала в борьбу ни за чьи права, кроме своих собственных.
Еще подростком она недоверчиво относилась к народным массам, особенно, к толпе. Ей непонятно было, почему разумный, воспитанный человек, попав в толпу, превращается в скота. Когда же Альбина лучше узнала жизнь, к народу, ‒ этому панурговому стаду, она не испытывала ничего, кроме презрения. Прошли годы, десятки лет, не осталось ни пионерского лагеря, ни пионервожатых, ни тех, кто помнил об этом, но зло, которое они в ней посеяли, укоренилось в ней навсегда. Да, вместе их много, они ничего не умеют, ничего не помнят, и не хотят ничему учиться, их удел ‒ прыгать на граблях.
Вдоволь наслушавшись революционных пісень[29], Альбина пошла по Крещатику в сторону Бессарабского рынка. Она хотела дойти до бульвара Тараса Шевченко и там поймать такси или маршрутку, чтобы добраться до Виноградаря и, наконец, укрыться в стенах своего дома.
Из многих выступающих на майдане ей запомнился один, весь седой с белыми казацкими усами старик. Поднявшись на помост и сжав в руке микрофон, он от волнения не мог ничего сказать, лишь полной грудью вдыхал воздух. Видно, никак не мог надышаться… Из толпы его вначале подбадривали, а потом начали кричать: «Говори или слазь!» Вдруг он сорвал с головы фуражку и занес ее в сжатом кулаке, и бас его громом раскатился над майданом.
– Эти!.. Которые заграбастали все, решили, что у них теперь все в кармане. А мы… Нас, для них как будто нет! Для них мы невидимые, как микробы. А мы им сказали: «Нет, злыдни! Это вы микробы, это вас не видно, а мы есть и будем!»
Проходя мимо палаток, разбитых на проезжей части Крещатика напротив Центрального универмага, Альбина увидела Хрюкина. Он вышел из кабины подъехавшего микроавтобуса и начал помогать протестующим выгружать картонные коробки с продуктами. С коробкой в руках он обернулся к Альбине, и его тонкий, бледный, как папиросная бумага профиль с четкостью старинной гравюры проступил на мышастом фоне людского множества. Альбина прошла мимо, не окликнув его, будто чужая на пиру жизни.
Из-за огромного сгустка людей, образовавшегося в связи с ограждающими тротуары турникетами, Альбине долго не удавалось перейти через узкую улицу Богдана Хмельницкого, пересекающую Крещатик позади универмага. До чего же долго было переждать этот нескончаемый поток людей, которые зачем-то шли и шли на майдан Незалежности. Когда она все же преодолела это препятствие и пошла по тротуару мимо Центрального гастронома, ее внимание привлек беснующийся, как ведьмак на шабаше Григорьев.
