– Ты знаешь, Ганин, я тебе должен в очень страшном признаться – я сам из машины не вылезу.
– В смысле, «Онэгин, я с крыват не встану»? – ни с того ни с сего, да еще и с грузинским акцентом пропел сэнсэй. – Хочешь, я тебе Игнатьева сюда подам, на тележечке, на которой они еду по номерам развозят, а?
– Ты все шутишь со мной? Погоди, не шути. Помоги лучше.
Без помощи Ганина я бы точно не справился. Боль сковала на мне и во мне все, что только можно было сковать, и даже еще что-то лишнее, и я испугался, что сейчас мне сведет руки или ноги или и то и другое разом, и тогда мне кранты. До самолета из Накасибецу остается четыре с половиной часа, а я еще ни в одном глазу, ни в одной руке и ни в одной ноге.
Судороги, слава богу, не случилось, и я израненным молодым лейтенантом выполз из горящего танка, и помогал мне в этом мой лучший друг Ганин-пулеметчик, он же – первый бейсболист Немуро и его окрестностей. По первым шагам по направлению ко входу в гостиницу я понял, что там, в машине, был кризис, что больнее уже не будет.
В гостиницу я уже не просто вошел, а въехал на белом коне. Мне не хватало только золотых червонцев, которыми бы я с чистой совестью победителя боли бросался налево и направо, попадая в двух осимовских наблюдателей, обезумевших от несметного количества выпитых от скуки баночек кофе, и горстку журналистов, топтавшихся вокруг мрачной бочки с пыльной пальмой в надежде узнать если не от постояльцев, то хотя бы друг от друга что-нибудь новенькое.
Они накинулись на нас с Ганиным, засыпая вопросительными и побудительными предложениями. Я легким движением руки отстранил сразу троих бумагомарак, пытавшихся блокнотами и диктофонами преградить мне путь к лифту. Один из них, впрочем, успел сформулировать не самый безболезненный для меня вопрос:
– Минамото-сан, правда ли, что ваша рана на голове – результат вчерашнего вооруженного столкновения с группой якудзы?
– Правда ли, что вы арестовали четырех членов японско-российской преступной группировки? – присоединился к нему второй.
И уже в лифте я услышал голос третьего:
– Скажите, действительно ли прокурор уже выписал ордер на арест господина Игнатьева и что он будет арестован в ближайшие часы?
Ни один из вопросов не был удостоен ответа. Двери лифта соединились, и мы с Ганиным поднялись на четвертый этаж.
В обоих концах коридора маячило по полицейскому. «Молодцы эти осимовские ребята! Дело знают!» – отметил я про себя и сделал им обоим знак, что все в порядке. Они кивнули в ответ, и мы подошли к двери с тремя латунными цифрами 4, 1 и 5. На троекратный стук изнутри никакой реакции не последовало, и я отклонился немного назад, чтобы как можно выразительнее посмотреть на полицейских в концах коридора. Один из них потыкал пальцем воздух, из чего мы с Ганиным сделали вывод, что Игнатьев находится в соседнем номере.
После стука в 416-й мы услышали «хай! додзо!», и нашим взорам предстала картина «Лев Толстой готовит четвертый вариант романа «Война и мир»»: за низким журнальным столиком сгорбился над портативным компьютером Нарита, а вдоль окна, сбоку от него, прохаживался взад-вперед Игнатьев.
– …что составляет порядка… – диктовал «классик».
В этот момент оба замерли и посмотрели на нас не столько испуганными, сколько просто удивленными глазами.
– Можно? – поинтересовался я.
– Ну даже если я скажу «нельзя», вы ведь все равно войдете, – логично рассудил Игнатьев. – Но, вообще-то, это номер Нариты-сана.
– Входите, пожалуйста, – оторвав красные глаза от белеющего дисплея и смуглые руки от черной клавиатуры, соизволил промолвить Нарита, измученный ролью… как там ее? Софьи Андреевны, что ли?
– Чем обязаны?
Игнатьев старался демонстративно, как любит говорить Ганин, хорохориться, и пока это у него получалось.
– Тут, скорее, не чем, а чему, – начал я жонглировать словами, чтобы лишний раз показать инспектору – высокомерному, кстати, москвичу, – что мы тут не лаптем щи хлебаем.
– Хорошо. Так чему обязаны?
– Ежу.
– Ежу обычно бывает понятно, Минамото-сан, – парировал рафинированный житель российской столицы. – Насчет его обязанностей мне пока ничего неизвестно. Просветите!
– С удовольствием, Виталий Борисович. Понятно бывает не тому ежу, о котором я хотел вас спросить.
– Что значит «не тому»?
– Понятно бывает лесному ежу, который под елками-палками лапками своими когтистыми трусит-семенит. А меня интересует морской.
– И что вас конкретно по нему интересует?
Тон Игнатьева мгновенно стал серьезным, из чего я понял, что все хроники пикирующих бомбардировщиков закончились.
– Меня интересует, почему вы мне ничего не сказали об этом самом морском еже.
– Что значит «не сказал»? Вам что, лекцию о нем прочитать? Я могу…
– Не сомневаюсь. Почему вы мне не сказали о том, что с этого года Грабов собирался начать поставки в Немуро морского ежа?
– А почему я должен был об этом вам доложить?
– Потому что еж дороже краба.
– И?..
– И в отличие от краба, его промысел на Курилах запрещен.
– О! Да вы прекрасно информированы о наших законах, господин майор! Надо же!
