– Еще Марина? – выстрелил я по своему обыкновению в самое «яблочко».
– Да, Марина, – беспомощно сокрушилась мишень под моим метким выстрелом.
– И что Марина? Я знаю, она к вам якобы неравнодушна, да?
Игнатьев метнул недовольный взгляд на Нариту. Тот съежился и округлил, насколько это возможно при их специфическом разрезе, глаза.
– Она милая девушка. Симпатичная очень, – задумчиво протянул инспектор.
– Да, мы сегодня уже имели честь…
– На Жюльет Бинош похожа…
– На Ирен Жакоб, – с пола поправил необразованного киномана-любителя Игнатьева великий кинокритик всех времен и народов Ганин.
– Да? – удивился своей интеллектуальной промашке Игнатьев. – У Рязанова в «Предсказании» кто играл?
– Ирен Жакоб, – уверенно ответил Ганин.
– А Жюльет Бинош?
– А Жюльет Бинош у Рязанова не играла. Жюльет Бинош – это «Невыносимая легкость бытия».
– А еще «Английский пациент», – вставил я свое лыко в длинную ганинскую строку. – Давайте все-таки о Марине.
– Марина ведет себя со мной так, как будто хочет меня защитить от Грабова. Она всегда говорит, что и она, и якобы сам Грабов понимают, что браконьерство – это плохо, что так нельзя. Но эти крабы, она говорит, это игрушки по сравнению с тем, что в Москве творится. То же самое браконьерство, только в тысячи раз больше.
– Где браконьерство? В Москве-реке, что ли? – в который уже раз за последние два часа обиделся за свою историческую родину благородный Ганин.
– Не в смысле рыбы. Получил большой чиновник доступ, скажем, к оружию. Ну к авианосцу, например. Взял и продал его, например, в Китай или в Индию. Половину суммы сделки – себе в карман. Такое вот браконьерство. То же и нефть с газом или лес с углем.
– Когда в последний раз она вас просвещала в плане… как там у вас газеты пишут? Коррупции в высших эшелонах власти?
– Недели две назад. Уговорила меня в кафе с ней посидеть.
– У вокзала? – пнул я инспектора своей осведомленностью.
– Да, около станции, – ошеломленно протянул Игнатьев.
– И попросила помочь Грабову с ежом?
– Нет, она вообще никогда ни о чем не просит. Этим мне и нравится…
– Идеальная женщина! Тогда что же?
– Разговор был какой-то туманный. Я конкретных формулировок ее сейчас не вспомню, но, когда мы расстались, у меня осталось впечатление, что она как-то косвенно предостерегла меня от очередного конфликта с Грабовым. Что она пожалела меня и как бы предупредила, что ей не хотелось бы меня терять…
– Так и сказала?
– Нет, не так. Я же сказал, конкретных слов я не запомнил, да и не запоминал тогда. Кто ж думал, что так все повернется?
– Ну предположить было нетрудно.
– Что предположить? Что меня попытаются убить?
– Ну не совсем так. Например, что конфликт все-таки разразится.
– Да, наверное. Вот и Нарита-сан мне говорил…
Мы с Игнатьевым вспомнили о присутствии в комнате инспекторского переводчика.
– Что вы говорили Виталию Борисовичу, Нарита-сан?
– Я, конечно, никогда не думал, что дойдет до такого, – покраснел удостоенный вдруг внимания скромняга толмач, – но когда мы с Виталием Борисовичем узнали о планах господина Грабова насчет ежа, я сказал ему, что ситуация в Немуро должна измениться.
– Каким образом?
– Ну, как вы правильно заметили раньше, или Грабову надо искать новый порт, или Виталию Борисовичу сюда больше не приезжать. А Грабов с Мацумото – люди всемогущие. Им действительно по силам человека или опорочить, или убрать.
– Или сделать одновременно и то и другое, – вдруг подал голос сообразительный Ганин.
– Это вы в каком смысле? – поинтересовался Игнатьев.
– Да все в том же. Грабову с Мацумото здесь не только вы мешаете же.
Ганин как-то вдруг весь резко посерьезнел. Так обычно бывает с людьми, которые в большой однополой компании начинают исповедаться на самую серьезную в их жизни тему, но при этом всем своим видом показывают, что думают они при этой исповеди совсем о другом, еще более серьезном и возвышенном.
– Им мешает любой честный и неподкупный инспектор – хоть Игнатьев, хоть Прокопьев. Леонтьева они купили – вас не смогли. И их это сильно задело. А мужики они ой какие честолюбивые… Ведь Грабов вон, мог спокойно директором своей фирмы сидеть в Сиэтле где-нибудь или на Аляске, а его, флибустьера, в море тянуло самому краба тягать. Да и Мацумото по своему положению может к судам за крабом не выезжать. Вы, ребята, джентльменские амбиции со счетов не скидывайте! Йена йеной, а широкой душе еще и покуражиться хочется – по себе знаю!
Я взглянул на часы. Было начало второго. «Левый – Ольга, правый – Марина», – повторил я про себя на всякий случай. И тут, естественно, как всегда, к месту в памяти всплыло: «А на правой груди – профиль Сталина, а на левой – Маринка анфас». Ну и зачем мне это надо было вспомнить в такой вот ответственный момент? А все Ганин со своими советскими песнями! Так Маринка слева или справа? Все-таки справа.
– Извините, у вас ручки нет? – обратился я к Нарите.
– А вон, около лампы в гостиничной папке возьмите.
Я извлек из-под ламинированных меню и шершавых гостиничных конвертов поганенькую одноразовую ручку и по очереди накорябал ею на уголках своих «нагрудных» конвертов буквы О и М.
