Его голос был рекой, а я была кораблем. Он нес меня от начала, из безопасного порта, в открытое море, и я увидела. Увидела «Офелию», ее логотип, вывеску и все эти книги. Увидела забитые книгами шкафы, старинные часы и винтовую лестницу. Все это открылось моему взору, в то время как Нико закрывал мои глаза, осторожно вел меня, а листья с веток, захвативших балкон, щекотали мои щеки.
Мне на лоб упала одна капля, а потом вторая. Я почувствовала, как они стекают у него между пальцами.
– Я ее вижу, Нико. Я смогла ее увидеть. Что еще? – спросила я. – Что находится на верхнем этаже?
Пауза. Сомнения.
– Хочешь подняться на верхний этаж?
Я не стала колебаться.
Он опустил свою руку, но я не открыла глаза – нужно было следовать правилам, если я хотела продолжать играть.
Его пальцы переплелись с моими, и я позволила ему поднять мою руку. Наконец моя ладонь затронула шероховатую и влажную поверхность, и я догадалась, что он делал.
Дерево.
То самое дерево, которое шло на третий этаж, в квартиру Даниеля, то самое, по которому я поднялась на крышу.
Мне пришлось открыть глаза. Я обернулась. Мы стояли так близко, что я могла чувствовать его дыхание.
– Пошли? – спросил он шепотом.
Мы поднялись на крышу.
Залезли по очереди на дерево, останавливаясь, чтобы помочь и протянуть руку, посоветовать, куда ступать, как лучше подняться… Шаг за шагом мы пробирались по стволу дерева и наконец забрались на крышу.
Был ноябрь, черепицы намокли.
Нико взял с собой плед, но мы не стали его стелить, не стали садиться, а вместо этого просто укутались под ним. Я отдавала себе отчет о каждом сантиметре своего тела, которое контактировало с его; однако еще больше я была внимательна к тем миллиметрам, где мы не дотрагивались: почти прижатые коленки, наши плечи в одном вдохе от того, чтобы прильнуть друг к другу, беспокойные руки близко, так близко, что было бы невероятно просто сделать вид, что прикосновение было случайным.
Той ночью над Мадридом не горели звезды; но они были в «Офелии».
– Ну что, на второй этаж? – прошептал Нико, наклоняясь ко мне.
Я закрыла глаза.
Мы прошлись мимо книг, по залитым ярким золотистым солнцем коридорам; мы остановились насладиться запахом цветов.
– Есть цветы, потому вместе с цветами появляется жизнь.
– Какие они?
– Фиолетовые; здесь все такого цвета.
– Как и бабочка, – произнесла я шепотом, чтобы не нарушить атмосферу.
– Да. Именно. И внутри их будет еще больше; больше настоящих бабочек, везде, на цветах, на книгах… Фиолетовые бабочки в «Офелии».
Мы бродили среди книг, цветов и бабочек, пока наконец не открыли глаза и не вернулись в Мадрид, на крышу, над вымокшим городом, где всего несколько минут назад шел дождь.
И там, под мягким светом, который попадал через стеклянную крышу третьего этажа, над всеми этими огнями, светящимися вдали, Нико посмотрел на меня, и его взгляд упал на мои губы.
У меня пересохло в горле.
– Как ты его получила? – спросил он, и мне потребовалось несколько минут, чтобы понять, о чем шла речь.
Я дотронулась до шрама, маленького и вертикального, который находился слева от подбородка.
– Упала, когда мне было шестнадцать.
– Со стены?
– Со скалы. Я повисла; поскользнулась, запуталась в веревках и ударилась о камни.
Я убрала назад волосы, чтобы он смог рассмотреть мой висок с левой стороны, увидеть эту вертикальную отметку на уровне глаз, которая была чуть длиннее того, другого шрама.
Он скривился от боли:
– Похоже, это было не слишком приятное падение.
Я вытащила руку из-под пледа и показала ему.
– Я сломала локтевую и лучевую кости.
Я видела, как он поднял руку и остановил ее над моей, сомневаясь. Его взгляд обжигал. Однако, когда я решилась взглянуть на него, он не опустил свою ладонь мне на руку, а поднял ее и медленно провел пальцами по шраму на моем виске. Я задержала дыхание.
– А у тебя? – спросила я, почти задыхаясь. – Какие боевые ранения есть у тебя?
Нико показал мне свое предплечье, правое. Горизонтальная линия, немного кривая, там, где кожа была немного темнее, чем на всей остальной руке.
– Паркур, – пояснил он.
– Что? – удивилась я.
– Был у меня период… – засмеялся он. – Тогда мне это нравилось. Но поскольку особо ловким я не был, парочка воспоминаний с того времени у меня остались.
Он немного приподнял край штанины и показал мне розоватое пятно на щиколотке.
– Я содрал кожу об асфальт, и от этого падения у меня еще осталось напоминание на коленке.
Мы сидели так близко, что я могла сосчитать его веснушки. Забыть о его шрамах, поднести руку, как это сделал он, и дотронуться кончиками пальцев: раз, два, три… Могла разглядеть два миллиона веснушек на его прекрасном лице, на золотистой от солнца коже.
Этой ночью, когда невозможно было посчитать звезды, я могла посчитать его веснушки.
Дуновение ледяного ветра напомнило об обрушившемся на город каких-то пару минут назад дожде, мы по инерции еще сильнее закутались в плед, и наши плечи соприкоснулись.
Так мы и стояли, очень тихо, практически не дыша, до тех пор, пока я не решилась пошевелить руками и дотронуться до его предплечья. Кончики моих пальцев скользили по его коже, по этому шраму.
