В конце туннеля света нет полностью

Довольно резко и тотчас на акцию беззакония отреагировал писатель М. Горький: «Лучшие русские люди почти сто лет жили идеей Учредительного Собрания, – политического органа, который дал бы всей демократии русской возможность свободно выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибли в тюрьмах, в ссылке и каторге, на виселицах и под пулями солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян. На жертвенник этой священной идеи пролиты реки крови – и вот “народные комиссары” приказали расстрелять демократию, которая манифестировала в честь этой идеи. Напомню, что многие из “народных комиссаров” сами же, на протяжении всей политической деятельности своей, внушали рабочим массам необходимость борьбы за созыв Учредительного Собрания. “Правда” лжет, когда она пишет, что манифестация 5 января была сорганизована буржуями, банкирами и т. д. и что к Таврическому дворцу шли именно “буржуи”, “калединцы”.

“Правда” лжет, – она прекрасно знает, что “буржуям” нечему радоваться по поводу открытия Учредительного Собрания, им нечего делать в среде 246 социалистов одной партии и 140 – большевиков.

“Правда” знает, чтоб манифестации принимали участие рабочие Обуховского, Патронного и других заводов, что под красными знаменами Российской с.-д. партии к Таврическому дворцу шли рабочие Василеостровского, Выборгского и других районов.

Именно этих рабочих и расстреливали, и сколько бы ни лгала “Правда”, она не скроет позорного факта» [108].

7. Тамбовская Вандея – восстание крестьян (1920–1921).

Конечно, можно было бы не упоминать факт – истребление жителей в Тамбовской губернии, ибо там все же имело место вооруженное противостояние, порожденное политикой ограбления, проводимой большевиками. Можно было бы не упоминать сей факт, поскольку мы же взялись иллюстрировать аргументами тезис о чужеродности народу тех, кто носит погоны и держит в руках оружие, тезис о том, что вооруженные, опогоненные люди служат не народу, а тем, у кого на службе они находятся. Однако, как спрятать за этим «вооруженным противостоянием» акции массовых убийств гражданскогобеззащитного населения, которые осуществляли военнослужащие под руководством М.Н. Тухачевского, И.П. Уборевича и Г.И. Котовского, исполнявшие секретное постановление Политбюро ЦК РКП(б) «О ликвидации банд Антонова в Тамбовской губернии» 27 апреля 1921 г.?

И если убийство тех, кто оказывал представителям власти вооруженное сопротивление еще можно как-то счесть допустимым, то этого не скажешь в отношении жертв: «…по самым осторожным подсчетам, потери населения Тамбовской губернии в 1920–1922 гг. составили около 240 тыс. человек» [109].

240 тысяч человек – это и убитые повстанцы, которых к началу 1921 года насчитывалось до 50 тысяч человек [110], и расстрелянные заложники – дети, женщины, старики, и застреленные «при попытке к бегству», и погибшие от голода, холода и заразных болезней, в том числе и те, кто был интернирован в концлагеря…

На Тамбовском восстании самым явственным, пожалуй, образом проявилось то, что власть в стране – ненародная власть, а Советы и ВЦИК функционируют не в интересах населения, но в интересах Политбюро ЦК РКП(б), которому маловажно по отношению к какому субъекту оказывать насилие – один ли это человек, или целая губерния, или же вся Россия. Есть идея – и Политбюро носитель этой идеи:

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим —

Кто был ничем, тот станет всем.

И если кто-то где-то с чем-то не согласен, то мы найдем способы заставить его замолчать, ибо сам факт несогласия уже есть признание в совершении государственного преступления, выразившееся в покушении на государственную идеологию. Тем паче, что, как утверждал В.И. Ленин: «…в классовой борьбе не может быть нейтральных» [111].

Большевики ставили на первое место не человека – идею, они абсолютизировали идею, и убивали за то, во что верили. Но ведь если идее придается первостепенное и самоценное значение, если вера превыше человека и Бога, а «Бог есть любовь» (1 Ин 4:8), – то это – фашизм. Было же сказано: «…суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк 2:27).

Иные знатоки тут могут возразить, будто бы В.И. Ленин не ратовал за насилие, а даже, мол, утверждал: «Мы не хотим только одного: элемента принудительности. Мы не хотим загонять в рай дубиной» [112].

Да, он так утверждал. В статье «Нужен ли обязательный государственный язык?». Но это случилось… в далеком 1914 году. Однако ж то, что он утверждал «до свадьбы» – до октябрьского переворота 1917 года, и то, что он же утверждал и делал после удавшейся узурпации власти – это «две большие разницы». Не потому ли И.Г. Эренбург, всегда чутко улавливавший откуда и куда дует, в 1919 году написал пьесу «Ветер» [113] об испанской революции XIX века, в которой предводитель повстанцев Хорхе Гонгора, о тех, кто не пожелает добровольно шагать в светлое будущее, говорит: