Где-то пропел петух. Время приближалось к четырем…
«Тогда вступил князь Игорь в златое стремя и поехал по чистому полю. Солнце дорогу ему заступило…» Эти поэтические строки из «Слова о полку Игореве» пришли Никитину на память совсем не случайно. Уже целый час стоял в ложбине между хутором Фуры-Горы и лесом замаскированный обоз. И не мог выехать на тюриковскую дорогу: луна светила настолько ярко, что будь сейчас под рукой Никитина то самое «Слово» — его можно было бы читать.
— Бывает же так, — буркнул он с досады. — Игоревой рати свет был нужен в дорогу — так солнце луной затмилось, нам сейчас темнота нужна — так луну-красавицу хоть шапкой закрывай. Прямо-таки несправедливость историческая.
— Чего бурчишь под нос? — придвинулся ближе к нему Николай Космачев.
— Эх, Коля, Коля. На луну хоть волком вой, а она светит — и баста! Смотрит с верхотуры и ни черта в наших земных делах не смыслит. Иначе посочувствовала бы, скрылась куда-нибудь.
— Что верно, то верно.
«Неужели придется отложить задуманное? — с волнением размышлял стоявший впереди снаряженного обоза Шамшурин. — Нет, невозможно такое: ведь на следующие сутки пароль сменится…»
Николай Николаевич Шамшурин был в бригаде одним из самых молодых командиров. Но в свои двадцать шесть уже имел хорошую школу жизни. Вырос он там, где и родился, на берегах Камы, вблизи города Сарапула. Трудился с юношеских лет, служил в армии в звании младшего политрука, работал в органах НКВД. С начала войны возглавлял истребительный батальон в поселке Окуловка, затем стал партизаном. Назначенный командиром отряда «Вперед», умело вел за собой бойцов, всегда следовал боевой формуле: «Ни шагу назад!» Вот и сейчас никак не хотел примириться с мыслью, что вперед двинуться не удастся. Нервничал и, в душе проклиная луну-злодейку, то и дело посматривал на часы…
Вдруг из-за горизонта выползла большая темная туча. Она, словно на парусах, плыла по небу в сторону хутора. Прошло минут пятнадцать — и туча закрыла луну.
— Вот теперь пора, «господин старший полицейский», — обрадованно заметил Шамшурину Никитин.
— Трогай, «господин старший ездовой», — тихо приказал Шамшурин Долинину и, прежде чем прыгнуть в дровни, крепко пожал Никитину руку. — Ну, Сашок, лиха беда начало — как говорится, пан или пропал.
— Желаю успеха, Коля!
…Одинокая фигура часового маячила на въезде в село Тюриково. Временами фашист то подпрыгивал от холода, то снова начинал ходить по дороге. Ни накинутый сверху шинели деревенский тулуп, ни надетый поверх шапки какой-то женский платок не согревали по-настоящему, и солдат в мыслях своих проклинал этот далекий от родного фатерлянда суровый русский край. Он пытался мурлыкать себе под нос «Лили Марлен» — любимую песню всех солдат фюрера, но и она не отвлекала от мороза.
Гитлеровский вояка вспоминал легкие победы в Бельгии и Франции. Тогда завоеватели купались в Луаре и Марне, наполняли бокалы в Шампани и Бордо, смотрели, как гордо развевается на Эйфелевой башне большой флаг с фашистской свастикой…
Правда, и на той земле было не очень спокойно — патриоты Франции уходили в подполье и в отряды маки, становились франтирерами — вольными стрелками — партизанами. Но Россия… Этот проклятущий медвежий угол!.. И когда здесь кончится зима? Когда же станет возможным послать милой Гертруде в свою родную Саксонию какой-нибудь дорогой восточный сувенир — самоцветы Урала или майолику Хорезма, украшения Палеха или серебряную чеканку Дагестана?..
Размышления солдата прервал донесшийся из ночной темноты скрип санных полозьев, пофыркивание лошадей, хруст ледка под их копытами. Часовой подошел к установленному на снежном бугорке пулемету, сбросил с него накидку и повернул ствол «дрейзе» в сторону доносившихся звуков. Притаился у дерева, сжал в руках торчавший из-под тулупа «шмайссер».
Вгляделся в темноту и различил цепочку растянувшихся дровней с сеном.
«Поздно возвращаются… Шнапс, конечно, пили, свиньи. С фрейлейнами наверняка развлекались в деревнях. А тут мерзни… — с завистью подумал о тех, кто днем по приказу начальства уехал за сеном. — А может быть, не они?»
По-уставному громко и требовательно крикнул, хотя уже видел на передних дровнях полицейского с белой нарукавной повязкой и с винтовкой «маузер»:
— Хальт! — и взвел затвор автомата. — Пароль?
— Пан Шпицкий, — как бы нехотя, безразличным тоном ответил старший полицейский.
— Шпрее, — буркнул отзыв часовой, снял затвор «шмайссера» с боевого взвода и махнул рукой: прямо, мол, проезжайте.
Первая подвода прошла мимо. Со второй, глядя на поеживавшегося от мороза солдата, младший полицейский сочувственным голосом спросил:
— Зер кальт, зольдат?
— Я-я! Зер кальт. Шлехт…
