Я снова покивала и взяла нежданный подарок, чуть не выронив на снег Тотошку.
Бабулька, взглянув на моего питомца, тихо охнула, и резво отпрыгнула в сторону.
— Святые угодники, страсть-то какая…
Я поковыляла по дороге дальше, и уж больше никто не проявлял ко мне никакого интереса.
Теперь я знала куда идти. К бабке Вере, а куда же ещё? Дурная старуха может и не пустит меня, но она единственная в этом городе у кого я могу попросить приют. Могу заночевать в подъезде. Если мне память не изменяет, подъезд в доме бабки Веры тёплый и жильцы нередко гоняют оттуда пригревшихся бомжей.
Принятое решение придало мне силы, и я зашагала быстрее, если только мою ковыляющую походку можно было назвать быстрым шагом.
— Ничего, Тотошка, сейчас доберёмся. Бабка нас накормит. Мы помоемся и перевяжем твои раны.
Тотошка захрипел в ответ и заурчал сонно, убаюкивающее…
— Не сейчас, Тото! Мне только твоих видений не хватало.
Тотошка замолчал, но в моей голове успели промелькнуть жизнеутверждающие картины: бабка Вера тащит гроб, куски мокрой глины осыпаются в чёрное жерло пустой могилы. Кто-то невидимый стоит на самом краю, и пытается вытереть грязную лопату комьями серого снега. Что за чертовщина!
Я махнула головой, отгоняя видение, и чуть не упала от острой боли пронизавшей мою бедную черепушку. Постояла немного, приходя в себя, и снова двинулась дальше: потихоньку, бережно расходуя остатки сил.
Подъезд бабкиного дома оказался услужливо распахнут. Кто-то заботливо подложил камушек на порог, чтобы дверь не закрывалась, да так и не убрал. Я вошла в подъезд, и знакомый запах мочи и подгоревшей еды ударил мне в нос. Лампочки в подъезде не горели, и это тоже было знакомо и привычно. Я нажала на кнопку звонка и прислонилась к стене. Хоть бы бабка была дома, а не ускакала в гости к своим многочисленным подружкам!
За дверью было тихо, а потом послышалось шарканье старческих ног. Заскрипел ключ в замке, и дверь распахнулась без всяких предварительных «кто там?». Грабителей бабка сроду не боялась.
— Явилась! — удивительно, но на лице бабки Веры читалось явное облегчение. Неужели она переживала моё отсутствие?
— Ага, — я откашлялась и помялась, не решаясь переступить порог.
— Входи, чего застыла!
Бабка встала поодаль, и сурово скрестив полные руки на животе, наблюдала, как я разуваюсь и стряхиваю снег, запутавшийся в волосах и облепивший одежду.
— Хороша, нечего сказать, — бабка начала свою речь высокопарно и грозно, но неожиданно сникла и разрыдалась, прижимая к глазам полу грязного, засаленного фартука. — Я ведь все дни на ногах! Давление подскочило, думала «скорую» вызвать. Да что от врачей толку! Маша со мной сидела таблетками отпаивала. Думала — помру!.. Рази ж так можно?! Хоть бы позвонила, сообщила…
— Баб Вер, у меня тут… форс-мажор случился и всё такое.
— Мажор у тебя?! Это что ж за мажор такой, что целую неделю бабке позвонить нельзя, сообщить, жива, мол, и здорова, не переживай бабушка Вера, не надрывай своё больное сердце.
Неделю?!.. Время играет со мной злые шутки.
— Баб Вер, извини. Я… в аварию попала.
— Ой, господи, говорила я Маше: больницы надо обзвонить, но ей разве втолкуешь? А я сама так слаба была и сейчас вот давление…
Бабка заковыляла на кухню и загромыхала дверкой холодильника. Когда у бабки подскакивало давление, ей всегда надо было перекусить, иначе, как объясняла сама бабка Вера, она чувствовала необъяснимую слабость.
В дверях бабка показалась с ломтём хлеба щедро смазанным майонезом и крупным куском жирной селёдки поверху.
— Давай на кухню, — скомандовала бабка Вера, пережёвывая бутерброд и роняя на толстый подбородок капли майонеза. — Чего это у тебя?
Я бережно положила на пол раненого Тотошку.
— Вот.
Бабка прекратила жевать и нацепила на нос очки со сломанной дужкой.
— Породистый, — авторитетно заявила она, закончив осмотр. — Ты его Женька оставь. Мы его выходим и за хорошие деньги продадим.
Я не верила своим ушам.
— А ты видала таких?
— А чего ж? Вон по телевизору этих страхолюдин давеча показывали. Это кошки называются породы «сфин» или «финка». Больших денег стоят.
Тотошка приоткрыл глаза и в свою очередь осмотрел бабку. В его глазах теплился неподдельный интерес.
— Баб Вер, у меня деньги в больнице украли. Но я отдам за квартиру. Вот выйду на работу. Ты подожди немного, ладно?
Бабка задумчиво вытерла заляпанный майонезом подбородок и закинула в рот последний кусок бутерброда.
— Сволочи, — констатировала бабка Вера. — Ничего, заработаешь — отдашь. Только, слышь, Женька? Коммуналку-то опять подняли, фашисты. Ты мне с этого-то месяца больше должна на тыщу. Поняла? За этот месяц долг плюс тыща. И со следующего месяца на тыщу больше. И это по-божески, где ещё тебе так-то разрешат в долг жить? А, Женька?
— Нигде, — согласилась я. — Спасибо, баб Вер.
