Так полагает моя Фрейдл, всегда и всюду горой стоящая за нашу семью. Она уважает власть, хотя не даст в обиду и меня, своего Ицика. Она прекрасно готовит разные еврейские кушанья, но отказывается принимать в расчет какие бы то ни было духовные соображения. Такая уж она странная женщина, моя жена: только семья ее и волнует — в отличие от важных мировых проблем, от судьбы еврейского народа, от борьбы двух общественных систем и от революционных преобразований в Азии и Африке. Только семья, а в остальном — хоть трава не расти! Ее решительно не волнуют диктаторы Латинской Америки и сражающиеся с ними повстанцы. Но стоит кому-нибудь хоть краем-краешком задеть Тамарочку, Сему и Юрочку… или даже меня, грешного, — о, тогда не поздоровится никакому диктатору!
И знаете, наверно, так оно и должно быть. Должны быть на свете такие матери, как моя Фрейдл. Так что я не жалуюсь. С утра до вечера руки моей жены полны работой, а сердце — заботами, но, придя домой, ты найдешь там не только обед и ужин, но и душевное тепло, сердечный свет и домашний очаг.
Как-то вечером в нашем доме распахнулась дверь, и вошедшая молодая пара возвестила, сияя улыбками:
— Через неделю мы подаем заявление в загс!
Ах, видели бы вы лицо моей Фрейдл в этот торжественный миг! Сначала она, конечно, заплакала, а затем принялась обнимать Сему и Марусю. Большого вам счастья, дети! В добрый путь! Мы открыли бутылку вина и выпили за здоровье молодых. Жив народ Израиля, друзья мои! Жив!
В начале октября, как всегда, пошли дожди. Ветер мел по тротуарам палые листья. Прилавки на рынках ломились от дешевых овощей и фруктов — вот уж чего в нашем южном городе всегда с избытком.
Свадьбу праздновали два дня — отдельно для пожилых родственников и отдельно для молодой компании. По заведенному обычаю, первый вечер прошел в доме невесты. Кроме родственников, были близкие друзья с обеих сторон — как евреи, так и русские. Молодые инженеры, медики, музыканты заполнили квартиру Кляйнбергов. Новобрачных завалили подарками. Вино лилось рекой. Берта Ефимовна и Эльфрида Семеновна готовились к празднику целую неделю — работали не покладая рук, как на каторге. Зиновий Эммануилович и ваш покорный слуга таскали продукты с рынка и из магазинов не хуже самых выносливых вьючных мулов. Мы же играли важную роль громоотводов для своих раздраженных от бесчисленных забот хозяек. Но кого волнуют подобные мелочи? Столы ломились от всех мыслимых и немыслимых закусок и деликатесов райского вкуса. Гости ели, пили, веселились, а также произносили тосты и целые речи во славу новобрачных. Затем начались танцы, песни, веселые розыгрыши — и так до самого утра.
Второй день отмечали в доме жениха. На этот раз в числе приглашенных были только евреи — в основном пожилые, — в том числе члены нашей общины. Должен признаться, что заботы о свадьбе вытеснили из моей головы проблему «двадцатки». А проблема между тем оставалась нерешенной. Срок, назначенный властями, подходил к концу. Еще два-три дня — и все. Синагога казалась обреченной, конец общины — неминуемым.
В тот же день Сема получил ответное письмо от Насти. Оно оказалось коротким, но содержательным.
«Семен Ицкович! — писала эта достойная дама. — Грязный жид! Жаль, что Гитлер вас не дорезал. Всех вас надо под нож. Настя».
Когда письмо вынули из ящика, меня не было дома, но, вернувшись, я сразу почувствовал: случилось что-то нехорошее. Эльфрида Семеновна, всхлипывая, лежала на кушетке с мокрым полотенцем на голове. Сема, бледный как смерть, сидел у стола — зубы сжаты, лоб прорезан двумя вертикальными морщинками, глаза мечут молнии. Рядом бегал из комнаты в комнату Яша, роняя на ходу самые страшные ругательства, на какие был способен этот всегда вежливый и спокойный человек.
— Что случилось?
Вместо ответа Сема протянул мне письмо от своей бывшей подруги. Я прочитал строчки, написанные знакомым почерком, и сердце мое переполнилось отвращением.
— Фашистская свинья! — бормотал Яша, сжимая кулаки. — Сволочь вонючая!
А мы сидели и молчали, пока не раздался звонок в дверь. Это пришла Маруся — веселая, счастливая, сияющая от радости.
— Ни слова о письме! — предостерег нас Сема.
Он поднялся навстречу молодой жене.
— Хорошо, что ты пришла пораньше, Марусенька, — сказал он с вымученной улыбкой. — Мама плохо себя чувствует, нужно помочь. Скоро начнут собираться гости.
К счастью, у Маруси не было времени вникать в ситуацию: послышался новый звонок, и вошедшая Берта Ефимовна немедленно взяла командование в свои руки. Мы дружно принялись накрывать на стол. Волшебным образом это привело в чувство и мою жену: Фрейдл терпеть не может, когда кто-то другой распоряжается на ее кухне. Она стряхнула со лба полотенце, восстала со смертного одра и решительно сместила Берту Ефимовну с капитанского мостика. Не прошло и часа, как все было готово, столы накрыты, вина и закуски застыли в ожидании гостей.
