Настал вечер. Мы включили в комнатах свет. Один за другим стали приходить приглашенные старики. Прежде чем сесть за стол, собрались в комнате Тамары и Яши, поговорили на обычные стариковские темы: здоровье, политика, погода, положение в мире и, конечно, проблема «двадцатки». В гостиной тем временем шли последние приготовления, на кухне кипела работа. Соломон Моисеевич Лурье, пришедший с женой Анной Яковлевной, смущенно извинился перед остальными и в который раз объяснил причину своего отказа.
— Я готов поклясться чем угодно, что запишусь к вам в апреле, сразу после выхода на пенсию, — пообещал он.
Мы выслушали его в печальном молчании. Дорога ложка к обеду. До апреля еще ох как далеко, а синагога сгорит через два дня. Эх, евреи, евреи… Эту стену не пробьешь, как ни старайся. У каждого — свои причины, свои страхи, свои родственники, дальние и близкие. Похоже, что нет иного выхода, кроме как дополнить список именем той пожилой женщины, которую предложила Сара Якобсон. Будет странный, некошерный миньян, карточный домик, а не синагога. Но других-то вариантов нет…
В этот момент в двери возникла бледноватая, но зато облаченная в роскошное праздничное платье Эльфрида Семеновна:
— Прошу за стол!
Все поднялись с мест, и тут в комнате послышался голос моего зятя Якова.
— Исак Борисович, — решительно проговорил он, — запишите меня в «двадцатку»! Я буду десятым членом миньяна.
Мы замерли и посмотрели на Фрейдл, чье решительное сопротивление самой идее религиозной общины, «двадцатки» и синагоги было хорошо известно здесь всем. В течение многих месяцев она и слышать не желала ни о чем таком! Можно себе представить, что она скажет сейчас о привлечении к «секте» мужа своей дочери! Да-да, не какого-нибудь пенсионера, а молодого инженера, человека «с положением на заводе», отца маленького Юрочки… Мы смотрели на Фрейдл, а она смотрела на нас и… молчала. Она, у которой всегда есть что сказать по любому поводу, причем сказать много! Она молчала, не возразив ни Яше, ни мне даже единым словом! Вот, друзья мои, что такое настоящая еврейская жена!
Вам, конечно, знакомо это типично еврейское свойство: люди вспоминают о своем еврействе только тогда, когда на них сыплются оскорбления, но, уже вспомнив, готовы на многое. Или даже на очень многое. Как, к примеру, мой зять Яша, далекий от традиции, как земля от неба, и в жизни не видевший ни синагоги, ни ивритских букв, но желающий тем не менее разделить с нами общую судьбу и спасти нашу «двадцатку».
Так что имейте в виду вы, желающие растворить еврейский народ в других народах и истребить самую память о нем: ваша цель может быть достигнута только добром. Но получится ли? Ведь то и дело обнаруживается в вашем лагере какая-нибудь такая Настя — и все, пиши пропало! Поэтому, видимо, и сохранятся в мире евреи до скончания времен. Это говорю вам я, Ицхак-Меир, отставной еврейский бухгалтер, а ныне пенсионер, наживший себе геморройные шишки во имя прогресса и процветания государства!
Как во сне, слышу я голос своей жены Эльфриды Семеновны.
— Прошу за стол! — повторяет она и уходит в гостиную.
А старики один за другим хлопают Яшу по плечу и благодарят:
— Ты нас спас, парень!
— Так держать, Яша!
— Доброго тебе здоровья, до ста двадцати!..
Мы перешли в гостиную. Во главе стола — жених и невеста. Рядом Яша — герой дня, гордость собрания. Первый тост, как и положено, за здоровье молодых. Мазл тов! Доброго счастья, хорошей удачи! Мы ели, пили, веселились, но письмо Насти занозой сидело в моем сердце и не давало покоя. И я понял, что просто обязан что-то сказать по этому поводу.
— Друзья, — сказал я и поднялся со стаканом в руке. — Кроме жениха, невесты и еще двух-трех молодых, все здесь перевалили через пенсионный возраст. Много повидали мы в своей жизни. Кое-кто помнит даже царя Николая Второго, а уж погромы Петлюры и Деникина не забыл никто из нас. И все мы были свидетелями страшной резни, устроенной Гитлером, да сотрется имя мерзавца. Но даже в самые черные дни не оставляла нас надежда на лучшее, на негасимую искру, живущую в нашем народе…
Я оглядел стол, и навстречу мне полыхнули огнем глаза старого Кляйнберга, самого говорливого члена нашей «двадцатки».
— Старики! — продолжил я. — Пройдет еще несколько лет, и мы с вами сойдем со сцены, освобождая место другим. Мы уйдем, а они придут. Мы уйдем, а «двадцатка» останется! «Двадцатка»! Слышите ли вы это слово? Она будет и через сто, и через тысячу лет. Так давайте осушим этот стакан за здоровье евреев будущих поколений, которых не увидят наши глаза. Да-да, мы не увидим их, но они придут, они будут и, возможно, вспомнят добрым словом нас, невезучих сверстников этого тяжелого века. Вспомнят нас — поколение погромов, войн и ужасающей Катастрофы. Вспомнят нас, выживших несмотря ни на что.
