И мы выпили «лехаим», выпили не раз и не два. И мы пели еврейские песни, пели хасидские нигуны и народные напевы, пели свадебные гимны и подпевали нашему хазану. И каждый из нас благословил новобрачных. Вина, слава богу, хватало, все пили в три горла, и даже Яша — самый молодой член «двадцатки» — старался не отставать от старших товарищей.
Было радостно и было грустно — все как положено в жизни, которая не устает утекать между пальцами — в минуты счастья даже быстрее, чем в час беды. Несколько дней спустя мы провожали Сему и Марусю на поезд, идущий на северо-восток, в сторону энергетической станции за снежными горами и ледяными реками. Маруся уволилась из больницы и уезжала с мужем: медики нужны повсюду.
Путь предстоял далекий и долгий. Мы помогли ребятам внести вещи и по местному обычаю присели в вагоне «на дорожку». Фрейдл и Берта Ефимовна украдкой смахивали слезы. Молчал и Кляйнберг, расстававшийся с единственной дочерью. Только Яша пытался шутить и смешить остальных, но не слишком удачно.
Прощальные поцелуи, просьбы и обещания писать почаще, пожелания удачи… Проводница торопит провожающих: «На выход, граждане, на выход!» Мы вышли на платформу. Гудок электровоза… Бесшумно трогаются с места вагоны. Мы идем вслед и машем, машем отъезжающим. Теперь уже плачет и Тамарке, наша грустная дочка. Сегодня у Тамары концерт. Она кутается в осенний плащ, и в глазах у нее осенняя тоска. Поезд набирает ход. Вот он прощается с нами еще одним длинным гудком — на этот раз уже издали. Мы напрягаем глаза, чтобы рассмотреть в вокзальном полумраке силуэт последнего вагона…
Что будет тебе опорой в горе?
Что скажешь, когда исполнится срок
и двинешься в путь долиной смертной тени?
Мириам еще не исполнилось шестнадцати, когда налетел на нее этот пройдоха, дьявол-искуситель. Забилось сильнее сердечко, заблестели особым блеском высокомерные глаза, растянулись в улыбке горячие губы, приоткрывая дерзкое сияние ровных красивых зубов. Все чаще стали посматривать на Мириам парни и взрослые мужчины; их откровенные взгляды падали на нее, как капли дождя. Что ж, пусть смотрят, пусть радуются: он ведь и в самом деле прекрасен, этот весенний луг. Гордо и смело идет она сквозь ливень взглядов, греховных помыслов и затаенных желаний, гордо и надменно.
Она встает рано, чтобы успеть в школу, к премудростям литературы и математики. «Мертвые души» Гоголя зевают там меж синусов и котангенсов, и во всем этом скука, скука смертная. Господь Создатель! Жизнь нашептывает на ухо совсем-совсем другое. Ей, жизни, и дела нет до каких-то там мертвых душ. Мало-помалу узнает Мириам, какие интереснейшие вещи происходят за задернутыми занавесками, за закрытыми ширмами. Чем больше вглядывается она в окружающий мир, тем больше удивительного и манящего предстает ее любопытному взору. В этом мире вскипает веселье, разгуливают парни, и запах цветов наполняет сияющую солнцем голубизну. А за занавесками… о, там между девушками и парнями свершается нечто запретное, неприличное и ужасно влекущее.
Мириам не знала матери — та умерла при родах. О девочке заботится бабушка Нехама, а отец с новой семьей проживает в другом городе. Раз в месяц он присылает денежный перевод.
У старой Нехамы рак. Одну грудь ей уже отрезали, но это не помогло: снова появилась злокачественная опухоль, появилась и растет с каждой неделей. Какими тихими, какими неверными стали вдруг бабушкины шаги! Все теперь мешает Нехаме, все раздражает ее — и солнечный свет, и уличный шум, и вся эта жизнь, бьющая ключом за порогом. Бабушка закрывает окна, чтобы не видеть, затыкает уши, чтобы не слышать. Месяцем раньше она еще вставала по утрам с кровати, распрямлялась с протяжным стоном и брела к плите — вскипятить чайник, проводить девочку в школу. Сейчас нет у нее сил даже на это. Сейчас Мириам сама ставит чайник и выполняет всю домашнюю работу.
Что и говорить, совсем не похожа нынешняя бабушкина жизнь на внучкину. В классе Мириам три десятка учеников и учениц. Некоторые девочки — из тех, кого называют «ранними», — уже бегают за парнями. Причем парни эти взрослые, не одноклассники. Кому нужны такие молокососы, когда снаружи разгуливают настоящие мужчины, во всем подобные тем, которые описаны в романах? И вот, представьте себе, одна из учениц по имени Лина поддалась-таки дурному влечению и позволила своему возлюбленному сделать с ней то, что никак, ну то есть никак не дозволено. Известие об этом тут же разнеслось по всему классу и вызвало у некоторых подружек Лины восхищение, смешанное с завистью. Еще бы: она первая отважилась переступить через сокровенный барьер, трепетный и опасный. А вот Мириам прекрасно представляет себе возможные последствия подобных игр. Нет, она пока еще не сошла с ума. Никогда — вы слышите? — никогда Мириам не позволит себе шагнуть за эту черту!
