– Да уж. Даже свиньи, похоже, разбираются в искусстве, а мы с тобой нет.
Смотрительница зала – молодой женщине с мальчиком лет шести:
– Тише, пожалуйста. Женщина, скажите ребенку, чтобы не шумел. Здесь нельзя кричать.
– А что, здесь кто-то спит, мам?
– Нет, сынок.
– А что, кто-то кушает? Или читает газету?
– Нет, Юрасик.
– Как странно… А то папа, когда кушает, всегда читает газету и просит меня не шуметь.
– Нет, папы здесь нет, это музей, солнышко.
Две дамы дважды бальзаковского возраста в шляпках, перчатках и шерстяных пиджаках фабрики «Дарничанка» сидят на белой лавке. По-видимому, уже насмотрелись, теперь делятся впечатлениями.
– В наше время мы тоже ходили в музеи, помнишь, Люсь?…
– Ага… Я больше всего любила зоологический. Ну, мамонты там всякие, кости, чучела медведей. А эта свинья не похожа на зоологический музей, верно?
– Ага. Но бог с ней, со свиньей. Художественные музеи у нас тоже были. Картины там висели, скульптуры всякие были, верно, Люсь?… (Вторая дама все время энергично кивает.) А теперь музеи какие-то странные стали. Очень странные.
– А все потому, Розочка, дорогая, что бесплатные.
У выхода из одного зала стоит семейная пара средних лет. У дамы одухотворенный вид, у джентльмена – раздраженный.
– А если отсюда что-то украсть, как думаешь, дорогой? Свинью, например. Это грех? – говорит женщина, одухотворенно-мечтательно прикрывая глаза.
– Грех, конечно, дорогая. Только еще больший грех не покормить сейчас голодного мужа. Мы уже три часа здесь торчим, давай скорее!.. Дома на искусство насмотришься, в воскресенье специально тебя на Птичий рынок свожу.
Проходя мимо зевак дальше по залам и коридорам, вдалеке мы замечаем нечто непонятное, что, впрочем, еще издали привлекает внимание. С приближением становится понятно: это некая объемная инсталляция, своеобразная 3D-картина, полная воздуха и пространства; она стоит одна в пустом просторном зале и по-разному играет своими гранями с различных точек обозрения, хотя при этом практически полностью монохромна – цвета асфальта, другие оттенки в ней едва-едва различимы. Но есть в ней нечто такое, что заставляет обратить на себя внимание, и Y тянет меня рассмотреть картину-инсталляцию поближе.
Подойдя вплотную, я невольно отшатываюсь и морщусь. Y замирает. Теперь инсталляцию можно рассмотреть во всех деталях и подробностях, виден каждый ее мазок, каждый винтик и пиксел.
Собственно, мазками, винтиками и пикселами выступают обычные мухи.
Вернее: не обычные, конечно. Мертвые и вскрытые лаком.
Тысячи, сотни тысяч насекомых. С блестящими асфальтовыми и перламутровыми желто-зелеными спинками, с прозрачно-коричневатыми торчащими крыльями и полностью прозрачными, почти незаметными, сложенными на спине. Мухи брюхом кверху и книзу. Если присмотреться, заметно, как у некоторых торчат, висят, раскинуты или поджаты ниточки-лапы. В общем, как муха испустила дух, в какой позе или положении, так и попала на панно.
– Главный вопрос этой выставки, – говорю я, – как их можно было всех выловить? И сколько на это ушло времени?
Панно между тем подписано: «Глоток свежего воздуха».
– Оказывается, это не все. Загляни внутрь, – говорит Y.
Заглядываю.
Внутри на специальном «поддоне», слепленном из мух, разлеглось великолепное шикарных красок дерьмо – здесь охра, умбра, сиена жженная вперемешку с зеленью болотистого и оливкового тонов.
Не знаю, натуральное или искусственно вылепленное, но запахов не ощущается.
– Фу, – говорю я. – Все-таки фу.
– Кажется, я понял, – изрекает Y. – Художник хотел показать условность угла зрения: для нас это дерьмо, а для них вот, этих крылатых пегасов, – именно это и есть глоток чего-то прекрасного. Пища и жизнь! Гениально.
Киев в ожидании весны. Почернели и сморщились последние сугробы, черные ветви деревьев прорезают молочное небо, в ветвях рождается капель, и ее робкую, негромкую пока песнь уже ничто не может отвратить. Плотный влажный воздух окутывает улицы, скверы и парки, прячется в низинах холмов. Он приглушает все звуки города, обволакивает густой дымкой дома и площади, укутывает сизым маревом купола соборов, прячет в плотном тумане мосты, острова и заднепровские просторы. Днепр еще скован панцирем, но лед уже рыхлый и квелый, вот-вот начнется ледоход. На серой, пока еще не очнувшейся реке тут и там группками сидят вороны и рыбаки, склонясь над своими удочками. Слышится легкое покаркивание и потрескивание, которое, впрочем, сразу тонет в густом парном воздухе. Кажется, город странным образом притих, замер, досматривает свой последний предвесенний сон, чтобы уже через пару недель проснуться и снова засиять ослепительной свежестью.
