– Да… Хочу. Хочу сделать портал для помощи деткам, больным раком. Ну, знаешь, типа площадка, на которой могут найтись потенциальные спонсоры и доноры, и больные дети, и их родители… – Алла всхлипнула. – Посмотри, сколько билбордов расклеено по городу, по всей Украине, с просьбами откликнуться на горе и помочь с операцией. Мы будем собирать пожертвования и помогать, в первую очередь материально, конкретным онкобольным детям, нуждающимся в лечении. И отчитываться на сайте, сколько получил тот или иной ребенок, и радоваться возрожденной надежде, и благодарить за подаренную жизнь… Мне кажется это очень важным… А все, что сейчас меня окружает, – временно и не всерьез. Понарошку…
Голос Аллы все еще дрожит, веки опухли. Она говорит чуть в нос. Но в ней больше нет высокомерия и карамельности. Звучит такое сострадание к детям и уверенность в нужности такой площадки, что никаких сомнений нет: Алла действительно этого хочет.
– Тема эта для меня, знаешь ли, непростая… – между тем говорит она. – Я и работать стала много после… В общем, после ее ухода. Работала, чтобы не думать, не чувствовать… А сейчас ощущаю, что этот побег в работу тяготит меня. Отдаляет от важного. Ощущаю много фальши. Чувствую: не тем я должна заниматься… Не мое это – рейтинги бизнесов составлять…
Я хочу выразить свое восхищение и поддержку, но слова застряют в горле, я теряюсь и боюсь снова ляпнуть что-то не то. Мои собственные терзания кажутся мне мелкими и не стоящими внимания. Впервые за последние недели, как прежде (!), думаю, как это все-таки важно: вовремя остановиться, услышать тот голос, который шепчет: не тем я должна заниматься, не так я вижу себя, не того хочу, не…
Не знаю, была ли то история Аллы, услышала ли я какой-то голос или поддалась какому-то порыву, но сегодняшняя встреча неожиданно меня приободрила. Когда мы с Аллой прощались, я ее обняла и мысленно пожелала: пусть у нее все получится.
Когда за ней закрылись двери кафе, я напечатала:
Оторвалась от клавиатуры только тогда, когда меня, как последнего клиента, попросил об этом официант. Пустые бокалы и лепестки роз оставались лишь на двух еще не убранных столиках, на всех остальных стулья уже были перевернуты вверх.
За окном стояла звездная морозная ночь. Сегодня я написала девятнадцать страниц.
– Пока жду тебя и открытия выставки, греюсь внутри Бессарабского рынка. Стою перед длинным прилавком с мясом. Прилавок действительно длинный, разделенный на несколько зон – здесь курица, дизайнерски выложенная десятками своих частей, видов и потрохов; за ней – кролик и все, что о нем можно придумать, далее субпродукты, потом котлетные фарши, за ними – целый ряд разделанной телятины, далее десятки видов говяжьего мяса, потом аппетитно пристроились рядами самые разные части туш королевы украинской кухни – свинины. В этом огромном хозяйстве орудует всего одна женщина-продавец, поэтому движется она, как на ускоренной пленке: то тут то там мелькают ее локти, пальцы в окровавленных перчатках перебирают куски в витринах, достают, взвешивают, нарезают, возвращают на место – и все это с такой ловкостью и быстротой, что я невольно любуюсь этим танцем кистей, локтей, ножей и весов.
Передо мной в очереди еще три женщины, так что я не тороплюсь – все еще выбираю, но за движением очереди присматриваю. Когда впереди остается одна покупательница, между ней и мною, спиной ко мне, втискивается фигура.
«Извините, вы будете за мной. Я здесь тоже стою».
Фигура поворачивает голову в мою сторону и, не мигая, смотрит в глаза долгим тяжелым взглядом.
«А может, и не стоишь».
«Стою».
«Замолчи, крыса! Дурачина! Вот молодежь сейчас пошла…»
Противный дребезжащий голос, привыкший командовать. Лицо лет шестидесяти, изрытое морщинами. Бесцветные глаза с редкими ресницами густо намазаны голубыми тенями. Пурпурные румяна на щеках и оранжевый рот. Кое-где жирная оранжевая помада растеклась в многочисленные морщины и складки вокруг губ.
