Я не приехал, нет сил. Мне скоро пятьдесят пять, но и Ленке тоже… Ленка, ты слышишь меня, ау? Такой груди, как у тебя, я никогда в жизни не видел и не увижу. ТАКОЙ ГРУДИ НА СВЕТЕ НЕ БЫВАЕТ!
Память человеческая избирательна. Она оставляет себе то, что считает нужным и важным, а многое в ней стирается не хуже, чем на жёстком диске компьютера, и это нельзя восстановить никакими системными утилитами. Может быть, и хорошо, что это так. Один очень близкий приятель, который на протяжении тридцати с лишним первых лет моей жизни был и моим мэтром, сказал мне недавно, что детство, юность, молодость возвращаются именно теперь, потому что вокруг уже нет многих людей, нет голосов и моя память спасает меня от потери рассудка. Спасибо ей за это и хвала Всевышнему за то, что мне такая возможность предоставлена.
Мой отец был очень сильным физически человеком. Начнём с того, что родился он в многодетной семье, в местечке Родня под Климовичами в Белоруссии и жизнь свою начинал в ортодоксальной религиозной еврейской крестьянской среде. Мой дед был сельским инженером, самоучкой, и своих сыновей он учил трём необходимым, с его точки зрения, для жизни вещам: религиозному иудаизму, еврейскому образу жизни и традициям, а также ремонту и исполнению нового сельскохозяйственного инвентаря, включая оборудование для мельниц и крупорушек, не говоря о сеялках, боронах и прочем подобном, и ручной, мужской физической крестьянской работе. В представлении моего деда этих знаний и умений вполне достаточно было для того, чтобы прокормить себя самого и подрастающее потомство, сохраняя при этом принадлежность к своему древнему и битому-перебитому, но никогда и никем, слава Всевышнему, не покоренному еврейскому народу Всё остальное мой дед оставлял на откуп Всевышнему, который, управляя мирозданием, а именно сельскими раввинами и учителями, сам решит, кому из его сыновей, чем заниматься в этой жизни. Ни о какой иной форме жизни человеческой мой дед, я полагаю, не имел ясного понятия и, судя по тому, что рассказывал мне о нём мой отец, всю светскую жизнь, включая образование и разного рода вытекающую из этого образования деятельность, мой дед в глубокой своей принадлежности к ортодоксальному иудаизму и образу жизни полагал делами дьявольскими и от лукавого. Русского языка он не знал, и знать не хотел. Белорусский понимал и мог ответить, разумел по-польски и мог изъясниться по-немецки, потому что всю свою жизнь, от рождения до смерти, говорил на языке идиш, разговорном живом языке общения. Кроме того, отец говорил мне, что дед владел древнееврейским языком, читал Тору в оригинале и со старшими сыновьями, которые ходили учиться в иешибот, иногда переходил на иврит.
Предметом гордости моего деда было то, что девять зачатых им с бабушкой и рожденных ею детей не просто выжили, а отличались огромным физическим здоровьем, бодростью и колоссальным жизнелюбием и энергий. Кроме того, мои дедушка с бабушкой вырастили еще и четырех своих племянников, которые остались сиротами после смерти матери (сестры моего деда) и ухода их отца из дому на заработки. Отец их из Климовичей не вернулся, и ничего о нём больше никто никогда не слыхал. Тринадцать детей выросли и сформировались в семье родителей моего отца, и никогда их не делили на родных и племянников. Больше того, работали они всегда парой, и моему отцу частенько доставалось за то, что дядя Алтер, его двоюродный брат, филонил во время работы и философствовал. А виноватым оказывался мой отец, потому что мало было работать самому, надо было еще и заниматься перевоспитанием ленивцев.
В общем, после такого детства и юности мой отец был ростом 180, выше в семье был только дядя Гриша, один из его старших братьев, 187, касая сажень в плечах, морская пехота, Новороссийск, Малая Земля, медаль «За Отвагу» и Орден Славы 3-й степени. Речь свою дядя Гриша начинал всегда одинаково, но обычное бля он заменял на хвороба с немцами, а на вопрос, сколько фашистов он убил во время войны, ответ был: «Хвроба с немцами, а кто ж их считал, мы в основном ходили в ночные атаки, штык-нож в сапог, ленточки от бескозырки в зубы, и расползался отряд по немецким окопам. А назад с полным вещмешком, немецкая тушенка, шнапс и шоколад. У нас-то жрать было нечего. Мы же были десант». И все, уважаемые дамы и господа, на этом рассказы о героизме заканчивались. Еще он добавлял нехотя: «У меня взводный был человек. Он мне по субботам разрешал молиться».
