Еще не утихли боли, но он хочет непременно участвовать в состязаниях…
Во время гонок Уточкин не раз испытывал судьбу дерзкими выходками, не раз находился на волосок от верной травмы. Стремительно проносился на расстоянии одного-двух дюймов от фонарных столбов. Случалось, разбивался, но, залечив раны, снова садился за руль. Сам он однажды подсчитал, что только за четырнадцать лет «велосипедной карьеры» падал в среднем по три раза в год. Сорок с лишним падений, а значит, и травм… Его мускулистое, крепко сбитое тело сплошь покрыли шрамы. Говоря о них, сам Сергей Исаевич спокойно улыбался, словно это были сущие пустяки.
«Единственный раз за всю карьеру авиатора я сломал аэроплан, но мои качества тут ни при чем… — пишет Уточкин в статье „Моя исповедь“. — Я заснул в аппарате. Неуправляемый аэроплан со мною, спокойно спящим внутри… Предлагаю каждому представить себя в этом положении. Могло случиться все… Мой аппарат, регулированный на двухградусное снижение… коснулся земли и разбился вдребезги. Мотор вырвало, и части его нашли разбросанными в пятидесяти саженях от аэроплана. Спящего меня выкинуло… Силой инерции, пробив собою маленькие кусты, я слетел с насыпи в реку… Течение крутило меня и несло; косившие невдалеке лужайку два мужика увидели меня переворачивающегося в быстрой речке, вытащили. Привезли в бессознательном состоянии в больницу…»
Но автор «Моей исповеди» не жалеет, что его жизнь сложилась именно так, а не иначе. Он не завидует благополучным обывателям, сытым толстосумам:
«Там, где для какого-нибудь несчастного директора банка моменты скуки, я живу полной звуками, пестрой, звенящей жизнью…»
Все, что составляет смысл самого существования Уточкина, чуждо и непонятно тем, кто
Льву Никулину посчастливилось в молодости видеть Сергея Исаевича и на велодроме, и в полетах, и в домашней обстановке. Писатель в своих воспоминаниях особо подчеркивает, что замечательный спортсмен был любим и принят в среде деятелей искусства и писателей — как умный, интересный собеседник, наделенный тонким чувством юмора. Ценители остроумия мгновенно подхватывали уточкинские крылатые фразы. В числе этих ценителей были и Александр Куприн, и Аркадий Аверченко, и Федор Шаляпин.
Однажды в жаркий летний день на одесском взморье Уточкин повстречался с великим оперным певцом, приехавшим в сопровождении оживленной компании поклонников и поклонниц своего дарования. Сергей Исаевич как раз тренировался перед состязаниями пловцов.
— Не везет мне, — сказал Шаляпин, — хотел поплавать, удивить общество, показать, как мы, волгари, плаваем, а тут ты… Перед таким профессором как себя покажешь?.. — И, подмигивая, добавил: — А ты, Сережа, полежал бы на бережку, пока я поплаваю.
— П-прекрасно! Но с одним условием: вечером ты посидишь в ложе, а я спою за тебя Мефистофеля, — невозмутимо ответил Уточкин.
Корней Иванович Чуковский во вступительной статье к десятитомному собранию сочинений Куприна писал в 1964 году: