«Мне было шесть лет от роду, — пишет Михаил Алексеевич, — когда жители узбекского города Андижана впервые увидели в небе самолет. Управлял им легендарный Уточкин… Чтобы увидеть это чудо, меня в Андижан привез мой отец, служивший в начале века начальником железнодорожной станции Федченко (как и гигантский ледник на Памире, станция названа в честь известного исследователя Средней Азии). Мы с отцом видели, как аэроплан катили вручную от вокзала через главную улицу Андижана под возбужденные, изумленные возгласы прохожих. На пустырь, оборудованный под летное поле, сошлось великое множество людей. Я чуть не потерял отца в толпе, то и дело перебегая вместе с другими любопытными мальчишками — стремился не упустить ни единого этапа подготовки „Фармана“ к полету. Отец разыскал меня, поднял и посадил себе на плечи. Теперь уже никто не мог мне помешать жадно, в упор разглядывать этот увлекательнейший из аттракционов.
Хорошо запомнился момент взлета Уточкина. Рыжеволосый пилот поднял кверху руку — сигнализировал о готовности стартовать. Пока мотор набирал обороты, в переднюю кромку нижнего крыла биплана упирались две шеренги солдат, удерживали самолет на месте. Как только Уточкин опустил руку, солдаты тотчас по команде присели на землю, отпустив крыло. „Фарман“ медленно прорулил над ними и стал ускорять разбег. Его отрыв от земли вызвал одновременный изумленный вздох тысяч людей. Удобно устроившись на отцовских плечах, я видел, как аэроплан полетел и скрылся за холмами.
По заранее объявленной программе показательных полетов Уточкин должен был покружить над пустырем и здесь же сесть. Но „Фарман“ не возвращался из-за холмов. Зрители, разгоряченно обсуждая все увиденное, ждали. Никто не проявлял неудовольствия несоблюдением программы — впечатлений и так было предостаточно, ведь только что на глазах у всех ожила сказка из „Тысячи и одной ночи“… Но вот прискакал всадник и сообщил, что на летательном аппарате внезапно в воздухе остановился мотор, Уточкин совершил вынужденную посадку возле пригородного кишлака и пытается что-то починить… Зрители расходились, потрясенные, удовлетворенные увиденным, шутка ли сказать — человек летает!..
Мой отец, долгие годы служивший на среднеазиатской железной дороге, мечтал, что я пойду по его стонам. Но искорка живого интереса к самолетам, зажженная Уточкиным, с годами разгоралась во мне все сильнее. И я посвятил жизнь авиации».
Автор письма из скромности не упоминает о своих летных делах. Но о них нам рассказывают его товарищи-авиаторы, документальные источники.