В прошедшие часы за исключением погоды не изменилось ничего абсолютно, а эта последняя стала ещё краше, избавившись от последних, тянущихся к горизонту облаков. „Боинг“ всё так же маячил на экране электронного прицела, четыре преследующих его перехватчика занимали ту же неатакующую позицию. Услышав соответствующую угрозу их командир и аэродром на связь больше не выходили. Раньше он мог ещё видеть головы и жесты пилотов, летящих справа и слева, но снизившееся солнце уже сделало их неразличимыми. В небе царило спокойствие. Главные события разворачивались на земле, и не под ним, а далеко отсюда, что внушало майору чувство привычной уверенности. Он был военным человеком, который привык получать приказы далеких начальников и всегда знал, что ему делать; сейчас был как раз тот случай. Стать организатором и перенять ответственность за всю операцию он бы вряд ли решился, да подобная мысль и не пришла бы ему в голову. Хорев просто делал свою работу и знал, что выполнит её хорошо. Как он привык. Как учили.
То, что посланные на перехват истребители принадлежали его полку, поначалу немного смущало, майор не ожидал этого, проще было бы поднять самолеты восьмой дивизии ПВО в Кирове, но, очевидно, соображения секретности оказались важнее. В отличии от большинства гражданских людей, Хорев думал об этом без иронии, в его собственной жизни определенная секретность и связанные с ней ограничения являлись постоянным компонентом, что выработало устойчивую привычку. Например, в СССР офицер был лишен возможности провести отпуск за границей, даже в соцстранах. Ну и ладно, не очень-то и хотелось, свою страну вон за всю жизнь не объедешь. Ныне времена менялись, но секретность, иногда оправданная, иногда дурная, сохранялась, что для любой армии естественно. И вполне логично, что командование не испытывает ни малейшего желания выносить нынешнее ЧП за пределы части, в которой всё-равно ничего скрыть невозможно. Поэтому именно вчерашние коллеги получили приказ его уничтожить. Хорев был уверен, что приказ был воспринят нормально, как и он сам бы его воспринял. И дело даже не в совершённом преступлении, просто приказы в армии не обсуждаются, а выполняются. Однако никто не может отнять у него права защищать свою жизнь и он будет это делать мастерски. Люди, ищущие его смерти многочисленны и не хуже вооружены. Так что рука майора тоже не дрогнет. Всё честно. То, что это были люди, с которыми он на протяжении лет каждое утро здоровался и каждый вечер прощался, совесть не терзало. Друзей на базе у него всё-равно нет, а то, что Хорев наконец решился применить свои знания для себя самого, даже возвышало его в собственных глазах. Коллеги тоже люди опытные и неглупые и майор не знал ни единого, кто был бы своим положением доволен, однако все смирились и никто не решался вытащить на поверхность хотя бы себя самого, если не в силах человеческих сделать это для всей армии, для всей страны. А он, Хорев, позаботится о себе сам.
Иногда майор настраивал свою рацию на частоту „Боинга“ и слушал его переговоры с землей. В Стокгольме, Токио, на самом лайнере было спокойно. Даже наземные пункты слежения, делающие иногда контрольные запросы, сохраняли невозмутимось, хотя им-то частица правды была точно известна. Но на земле господствовала секретность. „Что ж, это мне на руку“ — подумал майор — „вдруг экипаж от страха забудет, как машиной управлять!“ Паника на борту авиалайнера явилась бы непредвиденным и совершенно излишним осложнением. Радиотелефон, который Хорев разместил теперь так, чтобы в любой момент ответить на сигнал был теперь самым важным прибором, определяющим его будущее. Переданный через спутник импульс должен будет сообщить ему о завершении операции и тогда у него останется единственная забота — собственная жизнь. Когда ожидать сигнала, майор точно не знал, но отдавал себе отчет, что если тот не придет в течении последующих четыркх часов, это означает срыв плана. Однако заботы о собственной жизни никто и ничто с него не снимает… В таком случае он рискнул, но напрасно и всё придется начинать с нуля. Начинать на пустом месте…
