— Мы уважаем позицию Соединенных Штатов и не хотим чтобы наши отношения осложнялись в связи с подобной проблемой…
— Решение остается за вами, господин Президент. Мы очень рассчитываем на ваше благоразумие.
— Я лично предприму все возможные меры для спасения самолета…
— Американский народ доверяет вам и рассчитывает на вас, господин Президент. Мы надеемся, что под „всевозможными мерами“ вы понимаете и уступку террористам в случае если все другие меры не окажутся эффективными. Мы задействуем свои лучшие силы, чтобы задержать и выдать вам террористов и полотна — Президент начал повторятся, но это было главным в его речи.
— Обещаю вам полную поддержку. Американский народ не будет разочарован. Ради спасения людей мы согласны пойти на определенные жертвы. — голос русского коллеги зазвучал в полную силу.
— Я не сомневался в вашем понимании, господин Президент. Уверен в том, что никто не понесет ущерба от подобного жеста доброй воли и гуманизма. Желаю вам скорейшего выздоровления и возобновления продуктивной работы.
— Благодарю вас, господин Президент. Желаю и вам всего наилучшего.
На какое-то мгновенье американцу показалось, что в голосе его собеседника прозвучала скрытая насмешка. Но это длилось только мгновенье. Он положил трубку и вдруг понял, что его беспокоило всю заключительную часть их разговора. Вопреки обычной практике, оба Президента незаметно перестали называть друг-друга по именам. Как к этому относиться и что это могло означать, было ему ещё не ясно.
В тысячах километров от Вашингтона, в подмосковной больничной палате правительственной больницы, пожилой седовласый человек положил телефонную трубку и, откинувшись на подушке, сказал несколько слов, от которых только что вошедшая с лекарствами медсестра густо покраснела, а телохранитель в дверях едва сдержался, чтобы громко не засмеяться. Через минуту появился секретарь. Запивая минеральной водой несколько таблеток, человек на кровати сказал:
— Передай ФСБ, пусть отдадут приказ на выдачу картин за полчаса до истечения ультиматума.
„Картины должны остаться в стране“ — твердо заявил он себе, когда секретарь ушел — „но и ссориться из-за них со всем миром я не собираюсь.“
