Веселье тогда нарушил громовой стук в дверь. Такой обычно не предвещает ничего хорошего. Мать шикнула на детей, чтоб вели себя тише. Близняшки забрали малышку, куклой заманили ее в дальний угол. Старшие браться вернулись к капусте. Макар навострил уши. На пороге стоял сельский староста. Глаза на почерневшем лице буравили пол, как будто боялись подняться на Алису. В потресканных от работы пальцах он мял меховую шапку. Хлопья свежих белых-белых снежинок валились с нее на пол. И тут же превращались в озерца, так похожие в этот момент на слезы.
– Влас, не томи, что с Миклошем? – женщина схватила мужика за грудки и несколько раз тряхнула. Мать всегда недоумевала, как такой тютя-матютя дослужился до главы деревни, а отец махал рукой, мол, да какая нам-то разница.
Он что-то невнятно прошамкал. Мамка упала на колени, закрыла лицо ладошками, ее плечи мелко-мелко затряслись. Макар придвинулся ближе.
– Когда? Как? – подняла на старосту мокрые ресницы.
– Не знаю, Алиса, вот честное тебе слово мое, не знаю! – Тряхнул шапкой Влас. – Вчера мужики в ночь к нему за зайцем по снежку пошли. А утром вернулись все бледные. Миклош-то, говорят, того. Холодный и синий был ужо, когда они дверь-то снесли. Поди дня два ужо лежал.
Губы матери затряслись. Она стянула косынку с головы, уткнулась в нее, чтобы дети не слышали рыданий. Макар понял, что случилось что-то непоправимое, как только староста постучал в дверь. А сейчас по обрывкам фраз догадался, что именно произошло. Сердечко мальчика ухнуло вниз. Подпрыгнуло обратно, заколотилось где-то в висках, словно загнанная в силки птичка. Паренек вскочил со скамейки, рассыпал по полу недочищенную морковку. И прямо как был – босой, в коротких портках и рубахе, – кинулся на улицу с душераздирающим криком:
– Папка! Нет! Папка!
Мать попыталась остановить его, схватила побелевшими тонкими пальцами за полы рубахи, но только пуговки затрещали, посыпались на пол. Растерянный Влас выбежал следом. Но Макара уже и след простыл.
Он и сам не заметил, как утонула в колючих слезах обледенелая улица, как посторонились юбки засыпанных снегом словно сахаром голубых елок, сочувственно переглянулись зеркала закованных в ледовые объятия ручейков, тихонько перешептывались ему вслед «ой, бедный» вмиг посеревшие бабульки-березки. Багровые от мороза пятки сами несли к крошечному домику на до боли родной устланной пуховым белым ковром опушке, где всегда дымила печка и пахло пирогами с квашеной капустой. Мальчишка резко остановился в паре шагов, у раздвоенной молнией древней сосны, служившей ориентиром для охотников. Летом они с батей лазили на одну из ее верхушек доставать бельчат, оставленных в гнезде непутевой мамашкой. Сердце Макара вдруг съежилось, пропустило удар. Он резко почувствовал себя одним из тех самых бельчат. Брошенным. Злые соленые ручейки заскользили по бледным щекам. Он робко выглянул из-за раскуроченного бугристого ствола. Свежий, но уже притоптанный снег. Следы. Много следов. Не напуганные стежки косых, не плутоватые лисьи тропки, не пунктиры рыси, и даже не волчьи подскоки. Хотя обычно в это время их тут должно было быть пруд пруди. Отец подкармливал зверье после каждого большого снегопада. Полянка была вытоптана человеком. Да не одним. Холодный скомканный снег уже не казался таким гостеприимным. Не открытые до конца створки резных ставенок гулко поскрипывали на ветерке. Над трубой не поднимался столбик сизого дыма. Тишина. Пугающая. Гнетущая. И такая говорящая. Дверь зимовья тихонько отворилась. Из него не выпорхнули привычные клубы тепла. Вышел чернее тучи Игнат. И так вечно угрюмый друг бати больше был похож на тень. Он сел на крылечко. Точно так же, как давеча мамка, закрыл лицо. И зарыдал. Это были даже не скупые мужицкие слезы. Нет, он по натуральному громко выл. Макар рванулся вперед, перескочил через отцовского товарища и оказался в уютной комнатке. На кровати лежал Миклош. Словно из воска отлитый и замороженный. И живым в домике больше не пахло.
Мальчишка попятился назад, кубарем скатился с крылечка. Не обратил внимания на окрик Игната, бросился снова, куда глаза глядят. А они будто пеленой накрылись. Паренек, не разбирая пути, плутал по лесу до самого заката. Не ощущал ни холода, ни голода. Только сверлящую тоску. Она поглотила его без остатка.
