– Вы ведете ночной образ жизни?
– Можно и так сказать. – Имоджен замялась, а потом решила, что правда, возможно, развяжет ему язык. – После захода солнца мой мозг как будто просыпается. Иногда это приносит позитивные эмоции. В порыве творческого вдохновения я рисую, пишу картины до рассвета. Но порой меня охватывает тревога, мной овладевают страхи, беспокойные мысли, и это причиняет мне страдания. В последнее время в такие минуты я обычно наведываюсь на кухню или достаю из бара спиртное.
– Что может беспокоить такую женщину, как вы?
– О, меня беспокоит, например, здоровье матери, будущее сестры, безопасность женщин, которых я пытаюсь защитить. Наконец, произошедшее недавнее убийство в моем саду…
«И тайны моего прошлого», – добавила Имоджен про себя.
– А прошлое вас не тяготит? – спросил Коул, как будто прочитав ее сокровенные мысли. – Воспоминания о любимом мужчине, например?
Имоджен насторожилась.
– Иногда я вижу ночью свет в окнах особняка герцога Тренвита, – промолвила она, уходя от ответа. Имоджен не желала обсуждать прошлое, она не готова была к роковым признаниям, которые могли кардинально изменить ее судьбу. – И тогда я понимаю, что мы оба бодрствуем. Я пью свой джин и воображаю, что вы в эту минуту тоже пьете.
– Джин? – морщась от отвращения, спросил Коул. – Вы можете позволить себе лучший херес, дорогой портвейн, изысканные вина, выдержанные коньяки, у вас хватит на это денег. А вы пьете джин!
Повернув голову, он с недоумением взглянул на Имоджен. Она пожала плечами, стараясь не затягивать нитку слишком туго.
– Я знаю, что аристократы презирают этот напиток и считают дурным тоном пить его, но я люблю джин.
– Не понимаю, как можно его любить, – пробормотал Коул.
– Возможно, я скажу сейчас глупость, но, думаю, все дело в можжевельнике, на котором настаивают джин. Представьте запах рождественской ели, которую только что внесли в дом. Аромат можжевельника напоминает мне этот запах, поэтому джин пробуждает во мне чувство праздника, домашнего уюта, веселья.
Коул хмыкнул.
– А я в основном пью виски, – после паузы признался он. – Моя любимая марка – Рейвенкрофт, хотя один знакомый подсадил меня как-то на ирландское виски.
– Это был О’Мара?
– Да.
– Нахальный малый.
– Еще какой нахальный, – согласился Коул. – Держите его подальше от горничных.
– Мне нужно держать его подальше от сестры.
– Бог вам в помощь. – В голосе Коула слышалась ирония, и у Имоджен отлегло от сердца.
– Теперь, – начала она, чувствуя, что напряженная атмосфера наконец разрядилась, – когда мы выяснили, что оба ведем ночной образ жизни, вы знаете, куда нужно обращаться, если ночью вам вдруг понадобится собеседник или собутыльник. Одним словом, я предлагаю вам свое общество. Если не ошибаюсь, из окна своего кабинета вы можете видеть свет, горящий в моей кухне.
Закончив эту речь, Имоджен вдруг поняла всю неуместность и двусмысленность своего предложения и смутилась.
– Вряд ли моя компания обрадовала бы вас, во время бессонницы я обычно нахожусь в мрачном расположении духа, – возразил Коул.
Тень пробежала по его лицу, и сердце Имоджен сжалось от боли.
– Вас мучают кошмары? – набравшись смелости, спросила она. – Поэтому вы не можете спать?
– Да, – мрачно сказал он.
– Расскажите мне о том, как вы жили в плену, Коул, – прошептала девушка, боясь, что сейчас он резко встанет и уйдет.
Но Коул не двинулся с места.
– То место, где меня держали, трудно описать словами, – промолвил он, немного помолчав. – По сравнению с ним тюрьма Ньюгейт – настоящий дворец. Мерзость, отчаянье, жестокость – все эти слова не передают ужаса существования в турецком плену. Они слишком слабы и невыразительны. Представьте себе бесконечные дни в тесной каморке, где стоит настоящее пекло. Представьте, что на ваших глазах происходят невообразимые зверства, от которых вы готовы провалиться в кошмар мучительного сна, только бы не видеть их. Вот что переживал я тогда.
Имоджен не могла вымолвить ни слова. Она боялась, что сейчас разрыдается, к ее горлу подкатил комок, слезы готовы были хлынуть из глаз, она едва сдерживала их. Ей удалось справиться со своими эмоциями, и это побудило Коула продолжить свой рассказ.
– Мне казалось до этого, я знаю, что такое горе. – Коул говорил монотонным бесцветным голосом, как будто обращался к далекому собеседнику или диктовал кому-то письмо. – Мне казалось, я знаю, что такое боль. В конце концов, я был военным, разведчиком, и многое повидал на своем веку. Я потерял всю семью. Но в плену я понял, как можно сломать человека. Мои тюремщики стремились лишить меня самоуважения, человеческого достоинства, я сопротивлялся всеми силами, но они упорствовали в своем рвении.
– Но зачем они это делали? – удивилась Имоджен.
– Вы не понимаете? Я – герцог Тренвит. Я не привык кого-то о чем-то просить. И тем более становиться на колени. Я преклоняю их только перед британской короной.
– И вы сказали тюремщикам об этом?
– Разумеется, сказал.
– И они вас после этого не убили?
Коул пожал плечами, но тут же поморщился от боли.
