— Элизабет, я знаю, о чем ты думаешь, — тихо проговорил он, не отрывая от меня напряженного взгляда. — И умоляю, поверь: Лаура была последней из тех, с кем я делил ложе. Очень-очень давно у меня не было других женщин. А до нее… Не скрою, грешен. Но я всегда был осторожен, предохранялся как мог. Не желал плодить нежеланных детей. Потому что твердо знал: малыши должны рождаться в любви, в настоящей крепкой семье. Только так они будут счастливы.
Марко на миг умолк и отвел взгляд. На скулах заходили желваки, губы горько скривились. Было видно, что следующие слова даются ему нелегко.
— Я ведь сам бастард, Лиззи. Незаконный сын одного знатного господина, будь он неладен. Мерзавец отрекся от нас с матерью, едва она занемогла. Бросил на произвол судьбы, обрек на нищету и позор. И я не понаслышке знаю, что значит расти без отца. Каково это — быть обузой, клеймом на репутации.
Он судорожно стиснул мои пальцы, голос дрогнул от сдерживаемых эмоций.
— Поверь, я бы никогда не пожелал подобной участи своему ребенку. Даже нечаянному, незапланированному. Но клянусь тебе, Элизабет: я не оставил после себя ни одного бастарда. Всегда был предельно осторожен, чтобы избежать этого. Потому что попросту не имел права сотворить еще одного страдальца. Обречь кроху на ту же боль, что испытал сам.
Марко глубоко вздохнул и взял себя в руки. В глазах мелькнула решимость пополам с мольбой.
— Я понимаю твои сомнения и страхи. На твоем месте тоже не знал бы, как поступить. Но умоляю: поверь мне. Дай нам шанс. Я клянусь, что буду верен тебе до гроба. Никогда не предам, не оскорблю твоих чувств. Ты — моя единственная, желанная. Женщина, ради которой я готов на все.
Он прижался губами к моим пальцам — порывисто, жарко. Печать обещания, знак вечной любви.
— Не бросай меня, Элизабет. Не разбивай мне сердце. Я… я просто не смогу без тебя. Сойду с ума, зачахну. Лишь с тобой моя жизнь обрела смысл. Молю, не отнимай его.
Голос Марко упал до едва различимого шепота. В янтарных глазах заблестели злые, отчаянные слезы. Он смотрел на меня не мигая, будто ждал приговора.
А я стояла, оглушенная этим страстным признанием. Комок подкатил к горлу, сердце щемило от острой жалости. Бедный, несчастный Марко! Сколько же ему пришлось пережить. Сколько боли хлебнуть в юные годы. Не удивительно, что он так рьяно открещивается от прошлого. Зарекается от мимолетных интрижек, бежит от ответственности как от чумы.
Но именно это делало его откровения еще более ценными в моих глазах. Ведь несмотря на все горести и страхи, Марко решился открыть мне душу. Рассказать то, что годами хранил в себе. И я просто не могла предать его. Отвергнуть этот бесценный дар, растоптать хрупкое доверие.
Непослушными пальцами я обвила его шею, прижалась всем телом. Крепко-крепко, до хруста костей. Спрятала лицо на широкой груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце. И выдохнула — сорвано, искренне:
— Верю. Конечно же верю тебе, Марко. И никуда не уйду. Мы справимся со всем, обещаю. Только держи меня покрепче и не отпускай. Больше никогда.
Он рвано выдохнул, уткнулся лбом мне в плечо. Обхватил руками так, что затрещали кости. Но мне не было больно — напротив, хотелось слиться с ним воедино. Раствориться без остатка в этих сильных объятиях.
Горячие губы покрыли лицо лихорадочными поцелуями. Отчаянными, благодарными. А я все повторяла как в бреду: «Люблю, люблю». И понимала — теперь уже навсегда. Что бы ни случилось.
Утренние лучи солнца заливали мою спальню в палаццо Контарини. Я, Марко Инноченти, Альвизе стоял перед старинным зеркалом в резной золоченой раме, не веря своим глазам. Неужели этот щегольски одетый джентльмен, сияющий от счастья — и впрямь я?
Кто бы мог подумать, что судьба уготовила мне, безродному бастарду, такой подарок! Сегодня, в этот погожий майский день, я женюсь на любви всей моей жизни, несравненной Элизабет Эштон. Весь цвет венецианского общества соберется засвидетельствовать наш союз. Я и сам не верил в реальность происходящего!
Мой свадебный наряд был безупречен: темно-синий фрак с серебряным шитьем, узкие брюки со штрипками, сверкающие лаковые туфли. Белоснежная рубашка и искусно повязанный шейный платок довершали образ. На тонких пальцах сверкали перстни, а в ухе гордо красовался бриллиант. Пусть все знают, что Марко Альвизе не изменяет своим привычкам!
Я не удержался и подмигнул своему отражению. Как странно было видеть на своем лице выражение безмятежной радости и покоя! Еще недавно я и помыслить не мог о таком счастье. Мое сердце было очерствевшим и ожесточенным, душа — опустошенной и израненной. Мне казалось, что я навсегда потерял способность искренне улыбаться…
Но любовь Элизабет исцелила меня. Ее чистое, бескорыстное чувство растопило лед внутри, вернуло надежду и веру в себя. Рядом с ней я впервые ощутил себя не грязным отребьем, не мерзавцем, достойным лишь презрения — а человеком, имеющим право на счастье. Право любить и быть любимым.
