— Только освободите! Вы не думайте, я буду машинистам уголь в топку кидать. Они пустят на паровоз. Они добрые. Мне говорили. Я им все делать буду…
— А в Харькове?
— А там устроюсь как-нибудь! Вы не думайте! Раз так, я теперь… раз верите…
— Как-нибудь ты уже один раз устроилась, — зло перебил майор, — хватит!
Он встал, успокоился, посмотрел в окно. Погода разгуливалась, и день обещал быть хорошим.
— В Москве тебе делать нечего. Подходящей специальности у тебя нет. Сейчас в сельском хозяйстве люди нужны. Тебе там легче будет найти себя. Это ясно. Согласна?
Тамара поверила наконец в свое освобождение и взволнованно кивнула головой.
— Но вот как ты уедешь без денег, без документов? — он задумался. — Боюсь я тебя отпускать. Понимаешь, боюсь. Скажи честно, ты можешь дожить до завтра, не влезая ни в какие махинации? Можешь?.. Сегодня воскресенье, все учреждения закрыты, и мы ничего не придумаем. Ты сможешь прийти ко мне завтра сюда к десяти часам? Я все разузнаю, и мы решим. Договорились?
Ковалев посмотрел на часы и почувствовал: устал так, что голова просто отказывалась работать. Он вздохнул. Тамара вяло кивнула головой. Лицо ее казалось серым, под глазами легли фиолетовые тени.
— Ну, что ты накуксилась? Только приди завтра, сама удивишься, как все здорово выйдет.
Но Тамара подумала о том, что ей снова придется ночевать на Казанском вокзале и неизвестно, придумает ли что-нибудь завтра майор. На дорогу ведь нужны деньги.
— Ну, что ты нос повесила? — Ковалев потер колени, встал и потрепал ее по щеке. — Ну иди. А то я почти тридцать часов не спал. Надо отдохнуть. А завтра на свежую голову все и решим. Говорят — утро вечера мудренее. Хотя и так уже утро… — попробовал он пошутить, но шутка не получилась.
Ковалеву было жаль отпускать на улицу эту девушку, о которой он столько передумал за эту трудную, бессонную ночь. Ему хотелось ободрить ее, чтоб она поверила в новую, хорошую жизнь. Но он только устало попросил:
— Потерпи до завтра. Потерпи… Восемь на еду хватит. А завтра… — и он сделал правой рукой жест, как будто приглашал полюбоваться на необыкновенно красивый вид, который сейчас откроется перед глазами Тамары. Но перед ней открылась всего-навсего дверь в полутемный коридор. Она наклонила голову и вышла.
Она шла по длинному коридору, помахивая своим небольшим узелком, как обиженная, и не оглядывалась. Ковалев сморщился, заспешил за ней по лестнице, хотел ей что-то сказать, но что именно, не знал и лишь у самого выхода на улицу остановил за плечо. Тамара обернулась.
— Ты приходи, — сказал Ковалев. — Обязательно приходи. Я тебя буду ждать.
Они постояли друг против друга. Тамара опустила глаза.
— Ты никого не слушай, подружек разных вокзальных. Они наговорят… не слушай их, приходи…
Тамара кивнула и взялась за ручку двери. Дверь открылась. Ковалев отступил. В отделение энергично, с шумом вошел Яхонтов.
Счастье! Как верил в свое счастье Яхонтов этим солнечным воскресным утром!
Радостные предчувствия разбудили его раньше обычного. В окно уже било солнце, из широкой форточки лился на лицо приятно холодный взбадривающий осенний воздух.
Сразу захотелось крепко потянуться, заулыбаться, вскочить и действовать.
— Вставайте, граф, вас ждут великие дела, — вспомнил он чьи-то слова и засмеялся сказанной самому себе шутке.
Все радовало Яхонтова в это утро — и хорошая погода, и прогулка на работу пешком по чистому утреннему воздуху, когда так приятно зарядить себя бодростью на целый день. А вечером… Вечером он обещал быть у Надежды Григорьевны, поздравить ее. Он знал — там ему будет интересно. Да и почему он не должен идти? Только потому, что это может не понравиться Ковалеву? Но это, в конце концов, личное дело майора. Никто, кроме него, не виноват, что он стал ей чужим. И потом Ковалеву последнее время вообще что-то слишком многое стало не нравиться. Яхонтова в нем тоже многое не устраивает, но он всегда достаточно четко различал служебные и личные отношения и не валил их в одну кучу. Все служебные дела подлежат обсуждению только в стенах отделения. А вне этих стен майор ему просто безразличен. Кроме того, приглашала его она. И то, что Яхонтов пойдет на день рождения — пойдет, что бы ни случилось, он так обещал, — его тоже радовало, как радовали его в это утро и освещенные ярким солнцем дома, и праздничные лица прохожих, и даже то, что он будет весь день трудиться, когда все отдыхают. Потому что он чувствовал — он вступает в новую, быть может, самую интересную и счастливую полосу жизни.