Нет, это не было предчувствием счастья тихого, покладистого, мещанского — в достатке и спокойствии, в замкнутости; для Яхонтова, человека смелого, лишенного чувства успокоенности, такого счастья не было и быть не могло. Всю свою жизнь, сколько он себя помнил, он прожил в движении. Он отвергал, утверждал, преодолевал, добивался, побеждал и, конечно, иногда терпел поражения. Но поражения только закаляли, оттачивали и укрепляли его волю, удесятеряли его энергию. Он и в самую сложную полосу своей жизни, в то время, когда начались разные новшества, реорганизации ведомств и он был выбит из привычной сферы громких дел, кипучих расследований особо опасных антигосударственных преступлений, таких, как шпионаж, измена родине, пособничество фашистам, он оставался верен себе, не раскис, не разуверился в своих силах, по-прежнему занимался спортом, был бодр и полон энергии, как юноша, внимательно следил за новейшими достижениями зарубежной криминалистики. И хоть война, а потом напряженная работа так и не дали ему закончить вуз, он чувствовал себя в милиции на две головы выше всех своих сослуживцев по отделению, вместе взятых. Правда, последнее время на должности следователей в отделения стали присылать дипломированных мальчиков вроде Кудинова, но толку пока от них было мало, а возни с ними да неприятностей — хоть отбавляй.
Сравнительно ровно и спокойно Яхонтов прожил лишь последние два-три года, пока привыкал к работе в новой системе. Но что значит спокойно! Разве сама романтическая профессия следователя не та же борьба ума, проницательности, выдержки, разве каждый обвинительный приговор в суде — не та же победа его воли? А он с первых дней лидировал в районе по количеству сданных в суд дел! Увы, к сожалению, не все дела кончались непременным лишением свободы, некоторым давали срок условно, но ни одно дело не возвращалось к нему на доследование, и с ним считался даже сам прокурор.
Казалось бы, самое жиденькое дело, которое другие постарались бы прекратить немедленно под удобным предлогом, Яхонтов начинал так умело и вел с таким напором, с такой верой в успех, что потом и самые опытные защитники не могли разрушить обвинения или подвести его под признаки другой статьи. Он вполне мог гордиться завоеванным — и своим авторитетом в районе, и своими показателями.
И все-таки работа приносила ему все меньше и меньше удовлетворения. Ему достаточно примелькались и надоели серенькие сослуживцы, все эти ничем не замечательные Ковалевы, Трайновы, Сафроновы, Денисенко, вся их монотонная деятельность без размаха, без оригинальной мысли наводила уныние. Сама работа тоже начинала сильно раздражать своей скрупулезной мелочностью, своей никчемностью. Дела мельчали и требовали только усидчивости, а отнюдь не взлетов оперативного или следовательского ума. Ему становилось уже невмоготу от бесконечного и бесперспективного топтания вокруг нелепых пьяных драк, глупых краж, набивших оскомину мелких хулиганств. Хотелось вырваться на настоящий оперативный простор, где можно было бы развернуться в полную силу, вложить всю гибкость и находчивость, всю смелость и изобретательность, не спать, не пить, не есть, но уж давать действительно настоящие, интересные и громкие дела. А в отделении? Стоило только появиться на горизонте какому-нибудь любопытному убийству или остроумной и значительной краже, как сверху наезжало и наваливалось на дело столько народу и разного начальства, что остальным оставалось быть у них на побегушках. А потом дело и вовсе забирали либо в городское управление, либо в прокуратуру. Но больше всего досаждало Яхонтову отсутствие четкости, ясности, определенности в работе даже с теми мелкими делами, которые к нему попадали. Пошли в ход какие-то всепрощающие теорийки о гуманизме, о профилактике преступлений. Об этой самой профилактике судили да рядили все, но никто так толком и не мог сказать, что же следует под ней понимать: беседы с бандитами и их родственниками? Лекции мошенникам о гражданских добродетелях? Уважение к ворам? Доверие к хулиганам?