У парадного Маркин встретил Бельского. Дальше происходило все так, как рассказал на допросе Бельский. Маркин хотел идти своей дорогой, но Бельский не пустил. Произошла ссора, Бельский был на полтора года старше Маркина и гораздо сильнее. Он ткнул Маркина кулаком, пообещал ему переломать ноги, и не сам… А дружил он с такими ребятами, которые не пожалеют. Маркин их знал. Еще раньше он уговорился с Ковалевым: если Бельский будет его преследовать, Маркин должен позвонить Ковалеву. Тот примет меры. В овощном магазине, куда зашел Маркин посмотреть, как продвигается бабкина очередь, он увидел автомат и позвонил в отделение сначала по ноль-два, а потом, узнав от дежурного номер, позвонил в оперативную группу. Ковалева на месте не оказалось. Снял трубку кто-то другой. Сбиваясь и путаясь, Маркин объяснил, в чем дело, просил записать адрес и срочно передать Ковалеву. Тут Маркин заметил, как Бельский, покурив, бросил сигарету, перешел через улицу и подошел к магазину. Маркин вышел к нему, хотел уйти. Однако Бельский вынудил его отправиться с ним. Когда Бельский открыл подделанным ключом дверь седьмой квартиры, Маркин попробовал убежать. Бельский втолкнул его в коридор, дверь захлопнул. Началась драка. Маркин упал и не мог подняться. Драка в коридоре подтверждалась и хозяйкой квартиры. Дамская туфля, которой Бельский ударил Маркина по лицу, как записал Яхонтов в ее показаниях, «пришла в полную негодность ввиду отвалившегося каблука». Во время драки подоспели из милиции. Прибежала на шум и хозяйка квартиры, старуха. Избитого Маркина вслед за Бельским доставили в отделение. По дороге Маркин сначала молчал, потом пробовал объяснить все Яхонтову. Но тот не дослушал:
— Ты это Ковалеву рассказывай. Распустил вас! Но я наведу порядок. Вы у меня полазаете по чужим квартирам! Почувствуете! И ваш Ковалев вместе с вами!
Кудинов старался записывать рассказ Маркина слово в слово, особенно разговор с Яхонтовым.
— Хотите что-нибудь добавить к тому, что вы сообщили? — Кудинов очень устал писать. Он поднял затекшую правую руку.
— Что ж, теперь, значит, и меня посадят? — спросил Маркин угрюмо. — Это неправильно. Я хотел, чтобы как лучше. И я… я Ворошилову все напишу, как меня обманули. Я проходил Конституцию, я знаю… Это обман… Ковалев вам скажет…
Кудинов задумался, потом улыбнулся.
— Писать не стоит. Возможно, сумеем обойтись и без Верховного Совета. Посиди минутку…
Махая затекшей от долгого писания рукой, он прошел в соседнюю комнату к Романову.
Помощник прокурора смотрел в окно и нещадно дымил.
— Товарищ Романов, я нахожу, — Кудинов взволнованно, очень сильно произнес это «я нахожу», — что Маркин находится третий день под стражей без достаточных оснований. Я считаю такую меру пресечения неправильной. Вы согласны, или я вынужден буду писать…
— Да-да, — поспешно перебил Романов. Он представил себе, как бы трагически сейчас выглядел, если бы не послушался осторожного совета Денисенко. — Да-да. Обязательно! Немедленно! Отпускайте!
Кудинов посмотрел, как Романов быстро выбежал из комнаты к Маркину, остановился перед ним, разглядывая. Он и остальные вышли за помощником прокурора.
— Подписал? — улыбнулся Кудинов Маркину. — Вот и все. Теперь можешь идти домой. И не беспокойся. Скажи родным, чтоб не тревожились и тебя не ругали. Я сам вечером к ним зайду и все объясню. Курченко, проводите его и пригласите сюда свидетеля Яхонтова.
— Всегда рад, — засмеялся Курченко.
— Ничего… Не надо! Я сам… сам за ним схожу! — Романов сорвался с места и исчез за дверью.
Все переглянулись. Романов действительно был забавен. Курченко приоткрыл дверь, всем подмигнул:
— Послушаем. Сейчас должен быть небольшой шум.
Романов был помощником прокурора по надзору за милицией. Но прокурор уже больше месяца болел, и Романов его замещал. Ошибки работников милиции никогда не удивляли и не раздражали Романова. Они казались ему естественными и неизбежными. Он снисходительно учил работников отделений уму-разуму, вскрывал ошибки и разъяснял. При этом лицо помощника прокурора по надзору за милицией ясно показывала, что только он один постиг тот истинный, высший смысл законов, до которого не доросли те, за кем он поставлен надзирать. Единственным человеком в отделении, способным более или менее подниматься на какую-то высоту юриспруденции, Романов считал Яхонтова и любил с ним порассуждать, поспорить о разных казусах. Увлеченный спором с Яхонтовым, он часто переходил с ним на «ты», стукал себя по коленке, подскакивал и, доказав свое, весело потирал руки. Работники отделения считали Романова не ахти каким умным человеком, но зато справедливым и, главное, хорошо знающим свое дело. С ним сработались, уважали его как знатока законов, поражались его памяти. Романов без затруднения цитировал любую статью со всеми дополнениями и изменениями, которых в нашем уголовном кодексе превеликое множество. Многие верили в его непогрешимость, но сам он верил в нее больше всех. И вдруг он, Романов, ошибся! Да и дело-то совсем не принадлежало к казусам. И как ошибся!..