– Что поставило бы наших в положение законной обороны….
– Раздается выстрел…
– Человек падает. Что тут делать?
– Да у вас преизобретательный ум, г. Куссине.
– А ваш схватывает мысли прямо на лету!
– Еще одно усилие – и вы откроете приманку, которая должна привлечь в ловушку.
– Ах! если бы у меня был хоть кусочек от письма любимой им особы – в его лета ведь всегда бывают влюблены – я съумел бы привлечь его на какое-нибудь свиданье, и тогда ему трудно было бы улизнуть от меня…
– Да, но ведь еще нужно, чтоб она написала, эта необходимая вам особа!
– О, нет! у нас такие ловкие писцы, что не зачем бы и беспокоить! вот только образца нет…
– Только за этим дело? Да вот у меня в кармане есть стихи герцогини д'Авранш, которые взял у неё, чтоб списать копию.
– А! героиню зовут герцогиня д'Авранш? есть еще другое имя – Орфиза де Монлюсон, кажется? Чёрт возьми!.. Покажите мне стихи.
Лудеак достал бумагу; Куссине развернул ее и прочитал.
– Хорошенькие стихи, сказал он, очень мило написаны! – больше мне ничего не нужно, чтоб сочинит записку. А вот и подпись внизу: Орфиза де Монлюсон… Отлично! теперь можете спать покойно; человек у меня в руках.
– Скоро?
– Я прошу у вас всего два дня сроку, и дело будет обработано.
Через день, в самом деле, к Гуго подошел вечером маленький слуга с угрюмым лицом и подал ему записку, от которой пахло амброй.
– Прочитайте поскорей, сказал посланный. Гуго раскрыл записку и прочитал:
«Если графу де Монтестрюку угодно будет пойти за человеком, который вручит ему эту записку, то он увидит особу, принимающую в нем большое участие и желающую сообщить ему весьма важное известие. Разные причины, которые будут объяснены ему лично, не позволяют этой особе принять его у себя; но она ожидает его, сегодня же вечером, в десять часов, в небольшом домике на улице Распятия, против церкви св. Иакова, где она обыкновенно молится.
Орфиза де М…»
– В девять часов!.. А теперь уже девятый! бегу! – вскричал Гуго, целуя записку.
– Куда это? – спросил Коклико.
– Вот, посмотри…
– На улиду Распятия, и герцогиня д'Авранш назначает вам там свидание?
– Ведь ты сам видишь!
– И вы в самом деле воображаете, что особа с таким гордым характером могла написать подобную записку?
– Как будто я не знаю её почерка! Да и подпись её руки! и даже этот прелестный запах её духов, по которому я узнал бы ее среди ночи, в толпе!
Коклико только чесал ухо, что делал обыкновенно, когда что-нибудь его беспокоило.
– Вот если б внизу была подпись принцессы Мамиани, я бы этому скорей поверил… Эта дама – совсем другое дело… Но гордая герцогиня д'Авранш!..
– Хоть и гордая, но также ведь женщина, – возразил Гуго, улыбаясь, – и притом ты сам знаешь, что принцесса Леонора живет с некоторого времени в совершенном уединении.
– Это-то самое и подтверждает мое мнение о ней!
Снова Коклико почесал крепко за ухом и сказал:
– Как хотите, а я, на вашем месте, ни за что бы не пошел на это свиданье.
– Что ты? заставлять дожидаться милую особу, которая беспокоится для меня! Да разве это возможно?… Я бегу, говорю тебе.
– Когда так, то позвольте нам с Кадуром идти за вами.
– Разве ходят на свиданье целой толпой? Почему уже и в рога не трубить?
– А ты как думаешь, нужно-ль идти графу, куда его зовут? – спросил Коклико у Кадура.
– Сказано господин, – отвечал Кадур.
– Чорт бы тебя побрал с твоими изречениями! – проворчал Коклико.
А между тем Гуго уже подал знак маленькому слуге идти вперед и пошел за ним с полнейшей беззаботностью.
– Ну! а я думаю, что его не следует терять из виду, объявил Коклико; пойдем, Кадур.
– Пойдем.
В это время года ночь наступала рано. Париж тогда освещался кое-где фонарями, от которых если и было немного светлей там, где они горели, за то дальше темнота становилась еще гуще. Все лавки были заперты. Небо было серое и мрачное. Густая тень падала от крыш на улицы, по которым прокрадывались у самых стен редкие прохожие, поспешая домой. Гуго и посланный за ним человечек шли очень скоро. Коклико и Кадур, закутанные в плащи и, опасаясь быть замеченными, едва за ними поспевали. Но, к счастью, на Гуго было светлое платье, и они не теряли его из виду и следили за ним по лабиринту улиц между высокими домами. С неба ничто не светило; темнота становилась все черней я черней.
– Славная ночка для засады! – проворчал Коклико, пробуя, свободно ли ходит шпага в ножнах.
Девять часов пробило в ту самую минуту, как Гуго и маленький слуга поворачивали из-за угла в улицу дез-Арси, которая открывалась перед ними, будто черная трещина между двумя рядами старых серых домов.
