– Вы сейчас увидите тот же самый эффект на черной коже, возразил Гуго и спокойным движением высвободился из рук Лудеака.
Дела шли отлично. Шиври вмешался в свою очередь.
– Вы друг мне, любезный граф, сказал он Гуго, поэтому я имею право спросить вас, до каких пор вы намерены оставлять эти капли вина на своих щеках?
– Пока не убью этого человека!
– А когда же вы его убьете?
– Сейчас же, если он не боится ночной темноты.
– Пойдем! – отвечал Бриктайль.
– Ты, Лудеак, будешь секундантом у капитана, – сказал Цезарь, – а я – у Монтестрюка.
Все вместе вышли на улицу; Шиври пропустил вперед Бриктайля и сам пошел перед Гуго, а Лудеак последним. Спускаясь по узкой лестнице в нижний этаж трактира, Лудеак нагнулся к уху Монтестрюка;
– Ведь я же вас предупреждал… Надо было промолчать!.. Теперь я дрожу от страха.
Скоро пришли к лампаде, горевшей пред образом Богоматери, на углу улицы Ленжери, рядом с кладбищем Невинных Младенцев. Неясный свет лампады дрожал на мокрой и грязной мостовой, звезды светили с неба. Местность была совершенно пустынная. Там и сям блистал огонь, на самом верху высоких, погруженных в сон домов; между трубами светил рог месяца, тонкий как лезвие турецкой сабли, и аспидные крыши сверкали, как широкие куски металла.
– Вот, кажется, хорошее место, – сказал Гуго, топнув ногой по мостовой, где она казалась суше и ровней; – а тут кстати и кладбище, куда снесут того из нас, кто будет убит.
Он обнажил шпагу и, упершись острием в кожаный сапог, согнул крепкий и гибкий клинок.
Лудеак, хлопотавший около капитана, принял сокрушенный вид.
– Скверное дело! – шепнул он ему. – Если хотите, еще можно уладить как-нибудь.
Вместо всякого ответа, Бриктайль обратился к противнику и, тоже обнажая шпагу, сказал ему:
– Помните-ли, я раз вечером сказал вам. Берегитесь встречаться со мной! Мы встретились… поручите же вашу душу Богу!..
– Ну! тебе, бедный Бриктайль, об этом заботиться нечего: твою душу уже давно ждет дьявол!
Бриктайль вспыхнул и, бросив далеко свою шпагу, стал в позицию.
Началась дуэль суровая, твердая, безмолвная; ноги противников прикованы были к земле, глазами они впились друг в друга. Оба бойца щупали пока один другаго, не предоставляя ничего случайности; Гуго вспомнил полученные когда-то удары, Бриктайль – тот прямой удар, который отпарировал все его хитрости. Хладнокровие было одинаково с обеих сторон; искусство тоже было равное. Де Шиври и Лудеак следили за боем, как знатоки, и еще не замечали ни малейшего признака превосходства ни с той, ни с другой стороны.
Видно было, что Гуго учился в хорошей школе, и рука его, хотя и казалась слабей, но не уступала в твердости руке противника. Удивленный Бриктайль провел ладонью по лбу и уже начинал немного горячиться, но еще сдерживал себя. Вдруг он прилег, съежился, вытянул вперед руку, представляя шпаге Гуго узкое и короткое пространство.
– А! неаполитанская штука! – сказал Гуго, улыбаясь. Бриктайль прикусил губы и, не находя нигде открытаго местечка, куда бы можно было кольнуть острием, вдруг вскочил; выпрямился во весь свой огромный рост, зачастил ударами со всех сторон разом, быстрый как волк, кружащийся вокруг сторожевой собаки.
– А! теперь испанская! – продолжал Гуго. И та же улыбка скользнула у него на губах.
– Чёрт возьми! да это мастер! – проворчал Лудеак, обменявшись взглядом с Цезарем.
Бриктайль быстро приостановился, весь сжался, укоротил руку и, прижав локоть, подставил противнику из своего тела какой то шар, из которого торчало одно острие шпаги.
– А! фламандская!.. целый смотр! – сказал Гуго.
Вдруг он, не отступая ни на волос, перенял шпагу из правой руки в левую; Бриктайль побледнел. Он напал теперь основательно и почувствовал царапину в ответ.
– Гром и молния! – вскричал он, – да эта шпага – настоящая кираса!
Его удары посыпались один за другим, более быстрее, но за то менее верные и отражаемые повсюду.
– Манера школьников, на этот раз! – сказал Гуго.
– Как только он потеряет хладнокровие, он пропал, – прошептал Лудеак, наблюдавший за Бриктайлем.
Вдруг Гуго выпрямился, как стальная пружина.
– Вспомни прямой удар! – сказал он, и острие его шпаги вонзилось прямо в грудь Бриктайлю.
Рейтар постоял еще с минуту, опустив руку, с выражением ужаса и удивления на лице, потом вдруг тяжело упал. Кровь хлынула у него изо рта и брызнула на мостовую; но, сделав последнее усилие, он поднял голову и сказал:
– Если уцелею, то берегись!
Голова его упала с глухим стуком на землю, ноги судорожно вздрогнули, бороздя грязь, и он вытянулся недвижимо.
– Убит! – сказал Шиври, склонившись над ним.
Лудеак стал на колени возле тела и положил руку на сердце, а ухо приставил к губам раненого.
– Нет! – возразил он, еще как будто бы дышит. – У меня душа добрая и я не могу оставить христианскую душу умереть без помощи. Вдвоем с Цезарем они прислонили великана к столбу, подняв ему голову, чтобы его не задушило лившейся из горла кровью. Лудеак отдал справедливость искусству Монтестрюка и обратясь к Цезарю, сказал ему.
