Все это было сказано с таким смущением и так натурально, что невозможно было не поверить: обмануться впрочем тем легче, что и в нашем деле в признаниях служанки было на половину правды.
– Я прощаю, сказала принцесса, именно за полную откровенность вашей неожиданной исповеди. Надеюсь, теперь г. офицер сам поймет, что его подозрение было совершенно неосновательно: искали следов беглеца, а нашли следы влюбленного. Сознайтесь, что в эти дела правосудию нечего мешаться!
Принцесса улыбнулась и начинала шутить. Уже она ясно показывала офицеру, что ему пора уйти. Этот еще раздумывался, но вдруг, спохватясь, сказал:
– Я не могу не поверить искренности этого рассказа, но, к несчастью, на мне лежит суровый долг и я обязав его выполнять. Сад осмотрен, но самый отель еще нет. Надо и его осмотреть.
– Пожалуй, отвечала принцесса хладнокровно и решительно пошла прямо к дверям, в которые скрылся за несколько минут граф де Монтестрюк, смело отворила их и продолжала, взглянув прямо в глаза офицеру:
– Здесь моя собственная комната. Можете войти, но когда я вернусь на родину, во Флоренцию, я расскажу моим соотечественникам, как уважают в Париже права гостеприимства, которого ищут во Франции знатные дамы, и какую предупредительную вежливость здесь им оказывают.
Офицер призадумался.
– Что же вы не входите? продолжала она. Вы сейчас застали меня за туалетом, который я готовлю для балета в Лувре. Немного поздней, вы бы меня застали в спальне, где все приготовлено для меня на ночь.
Слабый свет лампы в алебастровом шаре позволял поручику видеть через отворенную дверь поднятые занавески алькова белую постель и разложенный на мебели ночной туалет. Он отступил шаг назад.
– И так, принцесса, вы никого не видели?
– Никого.
– Вы поклянетесь?
Принцессе показалось, что занавеска алькова колыхнулась, как, будто невидимая рука готовилась приподнять ее.
– Клянусь! сказала он решительно.
– Я ухожу, сказал офицер, кланяясь. Теперь принцесса сама подошла к нему.
– Как вас зовут? я хочу знать, покрайней мере, кого должна благодарить за такой деликатный поступок.
– Мое имя совершенно неизвестно; из него вы ничего не узнаете: меня зовут Лоредон.
Он низко поклонился принцессе, подал знак своим людям идти за ним и вышел медленно, как бы оставляя неохотно дом, где он надеялся захватить убийцу своего отца.
Принцесса и Хлоя обе разом бросились к дверям, через которые вышел поручик; наклонив голову вперед, они прислушивались к шуму удалявшихся шагов, сперва в передней, потом на лестнице. Не сводя глаз друг с друга, безмолвно, они считали сколько еще ему остается пройти, чтоб уйти совершенно из дома. Шум слабел более и более. Убедившись, что всякая опасность миновала, они облегчили грудь глубоким вздохом.
– Ах! – сказала Хлоя, – я до сих пор еще дрожу. Я думала, что упаду, когда тот проклятый человек объявил, что станет осматривать весь дом!
– Знаешь-ли, что без тебя он пропал бы!.. Ах! я тебя никогда уже не отпущу, и выходи замуж за кого хочешь!..
Как только она отворила дверь, из больших сеней послышался смешанный шум голосов.
– Что там еще? спросила принцесса, между тем как Хлоя целовала ей руки… кажется, опасности больше нет, а мне очень страшно! пойди… посмотри, не задержало ли там что-нибудь этого офицера… Если бы они взяли графа де Монтестрюка, я бы не пережила этого, понимаешь-ли?
Хлоя быстро ушла. Оставшись одна, принцесса побежала в комнату, где был спрятан Гуго. Он только что раздвинул занавески, за которыми скрывался, она коснулась к нему.
– Ах! спасен! спасен! вскрикнула она.
Слезы текли ручьями по её лицу.
– Признайтесь, вы хотели выйти, когда я поклялась, что никого не видала?
– Посмотрите сами, я уже вынул было шпагу! Они бы не взяли меня живым! Но подвергать вас необходимости лгать, вас и за меня!.. О! эта мысль приводит меня в отчаянье!
– А мне что за дело? и как мало вы меня знаете! Я бы поклялась сто, тысячу раз, во всем, чего б ни потребовали, на евангелии, на распятии… не бледнея!.. Разве я не могла отступить перед чем бы то ни было, чтоб только вырвать вас у смерти?…
В порыве страсти, принцесса не помнила сама себя; глаза её сверкали, восторг сиял в её улыбке.
– Эта странная речь вас удивляет, продолжала она, и вы спрашиваете себя, быть может, отчего во мне столько усердия и столько огня?
– Да, отчего? спросил он, не сводя с неё глаз.
Она схватила его за руку и, увлекла в большую комнату перед спальней; при ярком огне свечей, освещавших её прекрасное лицо, бледная, взволнованная, подавленная страстью, но не опуская глаз, она сказала ему дрожащим голосом:
– Помните ли вы, как раз вечером, в замке, в окрестностях Блуа, почти в ту самую минуту, как ваша очарованная молодость готова была заговорить языком страсти с другой женщиной, – вы вдруг почувствовали, в темной галерее, горячее дыханье уст, встретившихся с вашими?
– Как! этот поцелуй?
– Я дала вам его… и ваши руки хотели схватить меня, но я убежала.
– Вы! вы! это были вы?
– Да, я! ах! я почувствовала, что этот поцелуй связывает меня с вами на веки… чем я была тогда, тем я и теперь…
