— Но если ужь вамъ такъ сильно хотлось этого цвтка, зачмъ же вы прямо у меня не попросили его?
— Какъ, попросить у васъ! А какое имлъ я право на такую огромную милость? Нтъ, нтъ, я бы ни за что не посмлъ! но вы узжаете и я не знаю, когда опять васъ увижу! моя голова помутилась. Я не хотлъ всего лишиться отъ васъ…. Ахъ! герцогиня, я такъ люблю васъ!
Этотъ крикъ, вырвавшійся изъ глубины души его, заставилъ ее вздрогнуть.
— Такъ вы въ самомъ дл меня любите? спросила она глухимъ голосомъ, и вы не въ шутку сказали мн тогда, что хотите посвятить мн свою жизнь?
— Въ шутку! но во мн говорило все, что только есть самаго лучшаго, самого искренняго!… Эта любовь овладла всмъ существомъ моимъ съ перваго же взгляда, который я осмлился поднять на васъ; каждый день, проведенный у васъ на глазахъ, длалъ эту любовь сильне и глубже… Я живу только вами и хотлъ бы жить только для васъ… Неужели вы не поняли, не догадались, не почувствовали, что меня одушевляетъ не мимолетное безуміе, не капризъ молодаго сердца, но чувство неизмнное, необъятное, невдомое? Но вдь самая смлость моего поступка служитъ вамъ доказательствомъ моей искренности. Моя надежда, моя мечта — это вы. Мечта такая высокая, что даже теперь, когда вы мн позволили стремиться къ этому блаженству, я не знаю, какимъ чудомъ могу его достигнуть? Я вижу васъ между звздами… Но мысль, что самъ Богъ привелъ меня на вашъ путь, укрпляетъ меня и поддерживаетъ… Ахъ! если-бъ довольно было храбрости, преданности, всевозможныхъ жертвъ, безпредльной любви, безграничнаго уваженія, ежеминутнаго обожанія, — я, можетъ быть, заслужилъ бы васъ и вся жизнь моя ушла бы на любовь къ вамъ!… Взгляните на меня, герцогиня, и скажите сами, разв я говорю неправду?
Эта пламенная рчь, столь непохожая на придворные мадригалы будуарныхъ поэтовъ, какіе привыкла слышать до сихъ поръ герцогиня де Авраншъ, увлекла ее, какъ порывъ бури.
— Я врю вамъ, графъ, отвчала она съ живостью; я ужь и тогда врила вашей искренности, когда сказала вамъ, что буду ждать три года. Но у меня сердце гордое и однихъ словъ мн мало! И между тмъ, мн кажется, что еслибъ я любила, какъ вы любите, ни передъ чмъ бы я не оставалась, ничего бы не пожалла, чтобы добиться успха, — ни усилій, ни терпнія, ни самыхъ тяжелыхъ испытаній. Какія бы ни стояли передо мной преграды, ничто бы меня не удержало. Я пошла бы къ своей цли, какъ идутъ на приступъ крпости, сквозь дымъ и пламя, презирая смерть. Я гд-то читала девизъ человка, питавшаго честолюбіе и готоваго пожертвовать ему послдней каплею своей крови: Per fas et nefas! Я переведу этотъ крикъ гордости и отваги слдующими словами, которыя я ставлю себ закономъ: Во что бы то ни стало! Если вашу душу, какъ вы говорите, наполняетъ любовь, заставившая васъ преклонить передо мной колна, то вы будете помнить эти слова, не будете оглядываться назадъ, а будете смотрть впередъ!
Онъ готовъ былъ кинуться къ ея ногамъ, но она его удержала и продолжала:
— Вы у меня взяли, кажется, розу? отдайте мн ее назадъ.
Гуго досталъ розу и подалъ ей.
— Я не хочу, чтобы отсюда уносили что-нибудь безъ моего согласія, сказала она; но я не хочу также дать поводъ думать, что я придаю слишкомъ большую важность простому цвту…. Каковъ онъ есть, я вамъ отдаю его.
Гуго бросился цловать ея руку, но она высвободила ее и, подойдя къ столу, взяла съ него книгу, поискала въ ней и, проведя ногтемъ черту на поляхъ раскрытой страницы, сказала:
— Можете прочесть, графъ, и да сохранитъ васъ Богъ!
Орфиза вышла изъ комнаты блдная, со сверкающимъ взоромъ, между тмъ какъ Гуго схватилъ книгу и раскрылъ на замченномъ мст. Съ первыхъ же строкъ онъ узналъ Сида, а на поляхъ отмченной ногтемъ страницы глаза его встртили знаменитый стихъ:
— Орфиза! вскричалъ онъ.
Но его руки встртили колебавшіяся еще складки портьеры за вышедшею герцогиней. Гуго не осмлился переступить за легкую преграду, отдлявшую его отъ его идола. Но не нашелъ ли онъ въ этой комнат больше, нежели смлъ надяться, больше чмъ цвтокъ, больше чмъ даже ея волосъ? Опьяненный любовью, обезумвшій отъ счастья, съ цлымъ небомъ въ сердц, Гуго бросился къ балкону и въ одинъ мигъ спустился внизъ, готовый вскрикнуть, какъ нкогда Родригъ:
Недаромъ боялся Монтестрюкъ минуты отъзда: посл деревенской жизни, которая сближала его все боле и боле съ Орфизой де Монлюсонъ, наступала жизнь въ Париж, которая должна была постепенно удалить его отъ нея. Кром того, разные совты и вліянія, которые были совсмъ незамтны въ тни деревьевъ замка Мельеръ, наврное завладютъ герцогиней, тотчасъ же по прізд ея въ Парижъ. И въ самомъ дл, Гуго скоро увидлъ разницу между городскимъ отелемъ и деревенскимъ замкомъ.
