В оковах льда полностью

У меня в голове столько роящихся мыслей, что подозреваю, некоторые торчат из ушей. В одну секунду я так взволнована, что живу в эти времена, что почти не в силах усидеть на месте, а в другую — я на грани нервного срыва, от мысли, что мой народ сейчас там, на этих улицах, даже не подозревает о том, что большой ужасный Ледяной Монстр постепенно превращает наш мир в гигантскую морозилку! Мне срочно нужно всех известить, вот только что я им скажу? Если увидите мерцающие пятна в воздухе — бегите, куда глаза глядят? Предполагая, что они вообще заметят мерцающие пятна до того как будут заморожены!

Беда в том, что я знаю людей. Можно втемяшивать в их бошки, что пора рвать когти, но не так много народу последуют этому предостережению, пока не поймут, что их реально всосало в глубокую задницу, но тогда, как правило, становится уже слишком поздно. Они просто стоят и пялятся, как коровы (на случай, если кто не в курсе, то коровы часто стоят и просто пялятся). Рядом с аббатством когда-то простиралось большое пастбище, где я тестировала свою скорость и навигационные примочки, когда меня забрала Ро, и я была опьянена новообретенной свободой. Коровье пастбище наилучшим образом подходило для практики в стоп-кадре потому что: а) коровы передвигаются и непредсказуемы, от чего сложно выстроить в голове план, как и в реальном мире и б) если я врезаюсь в корову то мне гораздо больнее, чем ей. Все это время я была центром их внимания. Они жевали свою жвачку и вертели туда-сюда здоровенными жбанами, наблюдая за мной, как будто я была коровьим телевидением. Если бы все, что я делала целыми днями это непрерывно что-то жевала и пялилась на других коров, я бы тоже уставились на себя. Да с такой смертной скукой, я была бы восхищена возней мухи на коровьей лепешке.

Но вернемся к людям — мерцающие пятна не заставят их пересраться настолько, чтобы принудить к бегству. И есть еще такие, вроде «Увидимся-в-Фейри» цыпочки, сутками зависающие в «Честере», щеголяя новой осиной талией от «Папы Роуча», торгуя телом, и соревнуясь друг с дружкой, кто сожрет столько Невидимых, что станет бессмертной и первой зависнет в Фейри. Они скорее намеренно задержатся, если увидят мерцающие пятна просто потому, что это типа так мило. Гы-ы, некоторых цыпочек надо просто отстреливать. Вырезать из общего генофонда.

Стоит поместить в мою газету парочку фотографий, в качестве наглядного пособия ужасного конца деяний Ледяного Монстра. Нужно смотаться в Дублинский Замок и сделать пару-тройку кадров. Потом добраться до штаб-квартиры и запустить печатный пресс! Обожаю печатать свои листовки. К тому же у меня в два раза больше причин поторапливаться. После увиденных плакатов «мэд ин» Принцев Невидимых «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», люди, несомненно, переживают по поводу увязавшегося за мной хвоста! Мне надо успокоить народ, дать знать, что я по-прежнему в строю.

— Ты наверное Дэни!

Я разворачиваюсь.

И резко подскочив на каблуках, продолжаю поворот дальше. Была б моя воля я бы и весь чертов путь до Китая проделала. Я крутанулась таким образом, чтобы она снова оказалась за моей спиной и замерла, переводя дух. Не хочу смотреть на нее. Не хочу, чтобы она видела мое лицо. Вот надо ж мне было так! Я не была готова к такому. Черт, и никогда не буду. Одно дело знать, что она где-то там, вместе с Мак. И совсем другое —  смотреть ей в лицо.

Черт, черт, черт.

Я «нацепляю» на лицо маску, поворачиваюсь и начинаю игру в притворство:

— А вы Рэйни Лейн, — возвращаю я ей. Те же прекрасные светлые волосы, как у ее дочерей, даже притом, что они обе приемные. То же милое поведение: шикарная женственность глубокого Юга. Она прогуливается по холодному, мрачному послеобеденному Дублину, одетая так, будто кого-то заботит, как она подбирает цвета и аксессуары. Уверена, Джека Лейна заботит. В отличие от большинства встреченных мною женатых пар — не то чтобы я много их встречала — они, похоже, без ума друг от друга. Я видела их в фотоальбоме Алины. Потом в альбоме Мак. Я разглядывала фото этой женщины, держащей своих совсем еще маленьких дочурок. И размышляла над снимками, где она лучезарно улыбалась рядом с ними, когда те уже выросли.

Точно также она светится и сейчас.

Как будто не знает, кто убил ее дочь. Похоже, все же не знает. Видимо, последний раз Мак говорила с ней до того, когда та обнаружила, что именно я повела Алину в ту аллею навстречу ее смерти.

На секунду я воображаю глупую картину, как бы она смотрела на меня сейчас, если бы знала. У меня спирает дыхание и я цепенею на месте. Нужно лучше управлять внутренними позывами, иначе меня просто вырвет. Она бы ненавидела меня, на дух не переносила, смотрела на меня, как на самое отвратительное и ужасное существо на планете. И попыталась бы выцарапать мне глаза.

Вместо этого в ее глазах светится это… эта… материнская дребедень, с какой-то любовь, словно я — лучшая подруга ее дочери или что-то в этом роде, а не убийца ее старшей дочери. Я думала, что Мак — наихудшее, с чем я могла бы на этих улицах однажды столкнуться лицом к лицу.