– Я сказал, что он просит разрешения уехать, пока я ему этого разрешения не дал. У нас почта, мы должны ее доставить. Я не могу отпустить Розеса, пока не договорюсь с тем, кто его заменит.
– И кто его заменит?
– Вы.
– Что? Но ведь я уже взял на себя смену Ригеля!
– Да, я уже вижу…
На другом конце воцаряется молчание, замутненное помехами на линии.
– И что вы видите?
– Вижу, что вы не чувствуете в себе силы это сделать. Барселона – Тулуза – это как на велосипеде прокатиться, но если не можете, то не можете. Благодарю за честность. Регулярность доставки почты слишком важна, чтобы подвергать ее риску, если кто-то не уверен в том, что способен гарантировать своевременность доставки.
– Но кто сказал, что я не способен гарантировать своевременность доставки?
– Полагаю, что это сказали вы.
– Ничего подобного! Я только… Черт возьми! Конечно же, я могу отвезти эту почту в Тулузу!
– Вам придется еще раньше встать в Малаге, нужно будет вылететь оттуда на рассвете, а до Тулузы вы должны будете добраться до заката. Посадка в Барселоне – для дозаправки. А на следующий день – то же самое, до Малаги.
– Нет проблем.
– Я посчитаю ваши часы в воздухе, чтобы они были оплачены в полном объеме.
– Да что мне до этих денег, месье Дора! У меня нет ни одной гребаной минуты, чтобы их тратить!
– Спокойной ночи, Мермоз. Отдыхайте.
Он прощается и вешает трубку. Но остается сомнение: отправил ли его Дора отдыхать, потому что беспокоится о нем или потому что беспокоится, чтобы почта была доставлена в пункт назначения без повреждений и вовремя. Хотя, в общем-то, выходит, что это одно и то же.
Выполнять работу сразу за трех пилотов становится для Мермоза чем-то обыденным. Когда его коллеги возвращаются на свои места, он сам телеграфирует Дора и просит, чтобы ему дали дополнительную работу: он летает с той же прожорливостью, с которой ест. Или с которой занимается сексом, или боксирует, когда есть такая возможность, в спортзале на проспекте Параллель. Мермоз хочет посмотреть мир, расширить свои горизонты и несколько раз обращается к Дора, чтобы его поставили на линию в Касабланку, но его пространные письменные ходатайства перечеркнуты лаконичным «нет».
По крайней мере, ему предоставляют недельный отпуск, и он решает съездить в Париж. Город переливается красками: когда на тебе отличный костюм и деньги в кармане – он совсем другой. Сам-то он нисколько не изменился: он тот же, кто спал в парке на скамейке в загаженном птицами пальто, но другие люди смотрят на него иначе, и его это немного злит.
Он сидит на террасе кафе на Променаде и наслаждается кофе с виски. Это уже третья чашка. Вместо того чтобы ходить в театр, он садится на террасе и наблюдает за людьми вокруг. С особым удовольствием разглядывает женщин. Ему чрезвычайно нравятся очень худенькие, с короткими волосами и длинной, как у лебедя, шеей, нравятся и полненькие, с высокой грудью – как они улыбаются, проходя мимо, а еще его приводят в восхищение блондинки с голубыми глазами, похожие на богинь скандинавской мифологии, и те, что с длинными каштановыми волосами и темными кошачьими глазами… Во всех женщин, без исключения, он находит хоть что-то прекрасное.
Со своего места в партере он видит, как мимо столиков на тротуаре шагает пешеход, в чьей походке ему чудится что-то очень знакомое. Вряд ли он мог бы узнать его по манере одеваться или по прическе, и ему даже кажется, что этот человек ниже ростом, чем был когда-то, но вот то, как он идет, – его личная подпись, поставленная на улице Ла-файет.
– Гийоме!
И когда тот резко останавливается и разворачивается на каблуках, с военной выправкой, приобретаемой долгими упражнениями в печатании шага, перед ним все то же лицо добряка. Мермоз встает и сгребает его в объятия. И прежде, чем тот успевает что-то возразить, он уже усажен за столик и перед ним стоит огромная чашка кофе с виски.
– Читал, читал о твоей победе в «Милитари-Зенит». Ты, должно быть, славно натянул там нос индюкам-офицерам.
– Честно говоря, там был один офицер, лейтенант Шаль, который проявил великодушие и дал мне свой самолет, когда с моим случилась непоправимая поломка.
– Ничего не хочу слышать об армии. Одна сплошная несправедливость.
– Потому-то я и вышел в отставку.
– Гражданская авиация – дело другое.
– А как ты, как у тебя все сложилось? – Гийоме оглядывает его безупречный костюм из шерсти, пальто из сукна и новую шляпу по последней моде. – Ага, уже и сам вижу, что все отлично.
– Я выплыл, да. Но я тонул – болтался в глубоком омуте.
– Поверить не могу!
– Но это так, дружище. Я голодал, питался подаянием в благотворительных приютах и спал на улице. В этом городе с тысячами жителей и бездной всего на свете я был таким одиноким, каким только можно себе представить.
– А почему ж ты не приехал ко мне, в Тьонвиль?
