Мермоз поднимает голову и переводит взгляд на красную линию на висящей за спиной Дора карте. Раньше она кончалась в Касабланке, в центре Марокко. А сейчас идет дальше: первый пункт – Агадир. Потом она следует до аэродрома «Линий» в Кап-Джуби, на пороге пустыни. Далее на карте географическая лакуна: Сахара. Точка посреди пустоты по имени Порт-Этьенн и, наконец, Сен-Луи-дю-Сенегал, в самом сердце Африки. Маршрут, где температуры выше пятидесяти, где вездесущий песок, забивающий моторы, импровизированные аэродромы в забытых богом местах на территориях под ненадежным испанским протекторатом и под угрозой нападения враждебных местных племен.
– Мермоз, там будут дни плохие и дни худшие.
– Для меня они все хороши.
– Им придется такими быть, потому что почта должна доставляться.
– Будет.
– Доверие по отношению к почтовой компании зиждется на регулярности доставки. Люди вверяют нам самую важную для них информацию. Мы не можем их подвести.
– Не подведем, месье Дора.
Прежде чем отправиться в Касабланку пассажиром в «Бреге» Вильнёва, наряду с почтовыми мешками, Мермоз видит, как по полю к ним бежит механик, размахивая рукой с зажатым в ней листочком.
– Месье Мермоз!
– Что случилось?
Парень останавливается отдышаться. Только что пришло сообщение из Аэроклуба Франции. Мермоз в числе награжденных – как пилот, налетавший больше всего миль за прошлый, 1925 год, он получает медаль.
– Сто двадцать тысяч миль! Что скажете, месье Мермоз?
– Что это всего лишь начало.
Тони прибывает на железнодорожный вокзал Тулузы в один из тех осенних дней, когда солнце светит, но не греет, когда оно царствует в небе, но ничем не повелевает. Он весь на нервах, эти нервы натянули ему кишки и перебирают их, как струны на гитаре.
Новенький электрический трамвай довозит его до Монтодрана. Гул с неба заставляет его обернуться: садится «Бреге 14», как-то фантазийно раскачиваясь, пока шасси не касаются полосы. Винт не успевает остановиться, как к машине бросаются двое рабочих и открывают грузовое отделение, намереваясь достать почтовые мешки.
Хлопоты его старого профессора привели к тому, что с ним связались и сообщили, что он должен явиться к директору по эксплуатации, месье Дидье Дора, и что примут его в компанию или нет, зависит исключительно от этого человека.
Кабинет директора строг – только карты и бумаги. Стулья жесткие, чтобы посетитель долго не засиживался. Месье Дора сама уверенность, и она его парализует.
– Какова причина вашего желания работать в нашей компании?
– Хочу летать…
– Ясно. Но здесь у нас не парк воздушных аттракционов.
– Знаю.
– Воздушные аттракционы не осуществляют полеты под дождем. И в густом тумане тоже. Улавливаете? – Дора сверлит его своими глазами-булавками.
– В полной мере, месье Дора.
Директор по эксплуатации перебирает его документы, свидетельствующие о квалификации летчика.
– Опыт полетов у вас незначителен…
– Я три года прослужил в армии.
– Армия в мирное время – курорт для ревматиков.
Тони хочет что-то сказать, но ничего не говорит. Его скромная уверенность в себе уже испарилась. Директор прав, его опыт пилота просто курам на смех.
– Явитесь завтра в шесть утра к начальнику ремонтных мастерских. Ему нужны люди для обслуживания моторов. Это то, что на данный момент я могу вам предложить, если вам интересно у нас работать.
– А в дальнейшем?
– В дальнейшем – посмотрим.
Дора достает бумаги из одной из множества папок на столе, собираясь ими заняться. Тони в недоумении: следует ли ему продолжить сидеть или собеседование окончено? Он слегка ерзает на сиденье, и Дора в некотором раздражении поднимает на него взгляд.
– Хорошего дня, – сухо произносит он.
– Ох, конечно! Извините, месье Дора! Хорошего дня!
Отдраивать двигатели калийными солями – не самое воодушевляющее занятие на свете, но ему нравятся эти ангары, крытые гальванизированным шиферным железом, падая на которые дождевые капли рождают грохот, что даст три очка вперед и кузнечному молоту, и новым циркулярным пилам, чья работа ошеломляет своей точностью и быстротой. Самолеты собираются вручную, деталь за деталью, винтик за винтиком. Начальник мастерских, месье Лефевр, носит австро-венгерские усики, закрученные кверху.
Когда рабочие, по локоть перемазанные в масле, видят перед собой юношу в рубашке с галстуком под слишком тесным рабочим комбинезоном, с барскими повадками и фамилией аристократа, их просто оторопь берет. А еще он смотрит на все с какой-то удивительной пристальностью.
– Что это вы так разглядываете? – интересуется в первый день управляющий.
– То, как люди работают руками. Сам звук работы. Мне кажется, что я не в мастерской, а в концертном зале с оркестром.
Месье Лефевр уставился на него в полном изумлении, а механик в замасленном комбинезоне, покрытый грязью до бровей, принимается корчить рожи, поднимая новенького на смех.
