А когда он начинает снимать цилиндры, становится понятно, что руки у него не слишком ловкие, но зато он хорошо разбирается в том, как устроен мотор. Эти двигатели «Рено» в триста лошадиных сил не слишком отличаются от моторов грузовиков, которые его научили разбирать на заводе «Заурер», прежде чем он стал торговым представителем.
Усталый, но в хорошем настроении, вечером Тони возвращается в гостиницу «Большой балкон». У хозяек он спросил комнату с письменным столом, и ему такую дали – на четвертом этаже. Большое окно этой комнаты смотрит на огромную площадь Капитолия, хотя само здание, угловое, стоит в некотором отдалении от тротуара.
Иногда он берется писать, но вся его сосредоточенность на этом занятии уплывает вместе с дымом сигарет в открытое окно. Ему нравится наблюдать за передвижением людей, за тем, как они входят и выходят из кофеен и ресторанчиков на площади с ее галереями, через которую то и дело пробегает трамвай. Через то же окно шпионит он и за девушками, которые гуляют по двое, по трое, смеются, шепотом делятся какими-то секретами и наблюдениями и снова смеются. Есть и парочки, прохаживающиеся под ручку, в воскресных пальто и со спокойным взглядом тех, кто наслаждается одомашненной любовью. Он им завидует.
Стук в дверь. Одна из сестер Маркес принесла адресованный ему конверт. В нем экземпляр журнала «Серебряный корабль» и записка от Жана Прево с советом продолжать. В этом номере наконец вышел в свет его рассказ «Авиатор».
Ему радостно видеть свой рассказ на журнальных страницах, и собственное имя, набранное типографским шрифтом, согревает душу, даже если и на одну минуту. Но тут же приходит грусть: эта вещь окончена, он уже не может сжать пальцами эту глину и придать ей форму, она уже не принадлежит пальцам горшечника, как выросший ребенок, который уже не поместится у родителей на руках.
Один механик из тех, кто работает с ним в бригаде, подсаживается к нему в столовой. Мадам Маркес ставит на стол фаянсовую супницу, аромат куриного бульона наполняет комнату, и вокруг становится теплее и уютнее. В столовую скромно входит человек и желает постояльцам доброго вечера. На нем кожаная куртка с пятнами влаги на плечах, с ним ворвался холод высоких облаков.
– Он в Аликанте летает, – шепчет ему на ухо товарищ. – Говорят, это самый надежный летчик на «Линиях».
– Как сегодня леталось, месье Гийоме?
Тот на полдороге останавливает дымящуюся ложку, поднимает глаза и вежливо улыбается. И снова принимается за еду.
Вопроса никто не повторяет. Он уже им ответил: все хорошо, из предусмотренного графика на перевалочных пунктах не выбились, что тут еще скажешь? И если мокрые пятна на его куртке – следы потоков воды, лившихся на него над Барселоной, и если над Пиренеями у него леденело дыхание, и если мотор кашлял часами, то все это не имеет никакого значения.
На следующее утро, рано, еще в темноте, Тони садится в трамвай, что идет в Монтодран. За ним в трамвай садится Гийоме.
– Сегодня опять ваш вылет, месье Гийоме?
– Да всего лишь до Барселоны.
– Всего лишь! Вы так говорите, будто речь идет о прогулке.
– Можно и так сказать.
– Но ведь нужно над Пиренеями лететь…
Летчик нетерпеливо смотрит на часы и хмурит брови. Полет над Пиренеями его не волнует, а вот что его действительно волнует, так это поездка до аэродрома в этом трамвае, который ползет так медленно, что того и гляди заснет на рельсах.
– А вы пилот? – спрашивает его Гийоме.
– По документам пилот, но сейчас всего лишь помощник механика.
– Не переживайте. Все мы через это прошли в этой компании. Это методы такие у Дора. Будет и у вас шанс.
– Вы думаете?
– Уверен. Но, что правда, то правда, шанс у вас будет всего один. Не упустите его. Дора справедлив, но безжалостен.
Есть в Гийоме что-то, что ему нравится. Быть может, мальчишеская улыбка.
Возвращение в пустыню для Мермоза как возвращение домой. График полетов – один раз в неделю – дарит ему свободные дни и возможность прожить их вместе с другими летчиками. Касабланка покорена авиаторами-почтовиками, которым, похоже, страх неведом. Самые зачуханные забегаловки брызжут искрами радости, когда туда заваливаются молодые пилоты, жаждущие пива и развлечений после трехдневного перелета. Вместе с ними приходит яркий свет пустыни и неутолимая жажда.
Но порой бьющая ключом жизнь города – это всего лишь маска для давящего безмолвия неба и притаившейся в засаде гибели. Для тоски перелета над враждебными песками, где ждут своего часа остро наточенные кинжалы, жаждущие перерезать глотку тем неверным, что осмелились вторгнуться в земли бедуинов.
Сейчас один из тех перелетов, когда мотор начинает дымиться, и Мермоз вынужден сесть, уже за Кап-Джуби посреди пустыни. И когда вскоре к севшему самолету верхом на верблюдах подъезжает группа мужчин, он радостно машет им рукой. Откровенно не понимая, почему лицо его переводчика, знающего в действительности не более дюжины французских слов, становится белее мела.
