Приближаются к ним «синие» люди со старенькими ружьями и вековечными глазами. Мермоз хочет заставить переводчика заговорить, но тот падает ниц и только лепечет что-то по-арабски, захлебываясь в рыданиях. Нет никакой нужды владеть иностранными языками, чтобы понять, что тот молит о милосердии. Берберы спускаются с верблюдов и охаживают переводчика ногами по ребрам. Потом идут к Мермозу и бьют его прикладом ружья прямо в лицо. Он пытается устоять на ногах под градом ударов, но все же его заваливают на песок. Пинки и еще пинки, похожие на лягающие копыта. И снова удары. Потом свет в его глазах меркнет и все исчезает.
Когда сознание к нему возвращается, он со связанными сзади руками переброшен через спину верблюда, как тюк. Приходит ощущение засохшей кровавой корки, закупорившей нос, и забитого песком рта. И слышится стон – это все, на что способно в данный момент его тело. Люди пустыни поворачивают на этот звук головы, и, судя по всему, их предводитель жестом велит им остановиться и произносит несколько слов, которые для пленника звучат шелестом песчаной бури.
Один из мужчин подходит. На голове – синий тюрбан, лицо закрыто до самого носа. Глаза его подведены черным, и в других обстоятельствах Мермоз оценил бы их красоту. Ему хотелось бы иметь возможность объяснить, почему он оказался здесь, на их земле, рассказать, кто он такой. Но ни Мермоз не способен говорить, ни тот его слов не поймет. Неудержимая, миллионы лет существующая страсть мужчин к войне не позволяет им сесть и выслушать друг друга. Они оба любят пустыню, но не умеют об этом говорить.
Туарег подносит к его губам маленькую полую тыкву с солено-горькой водой и дает выпить несколько капель. Только в этот момент Мермоз понимает, что его не убьют, и им овладевает абсурдное чувство благодарности к этим людям с подведенными глазами, которые его избили и похитили.
Уже в сумерках они добираются до лагеря – грязных матерчатых палаток и пары верблюдов при них. Не развязав руки, его кидают в одну из кибиток, и у Мермоза появляется возможность почувствовать, как избито все его тело. Несколько капель мерзкой на вкус воды и сон – вот и все утешение.
Утром к его лицу подносят плошку с горсткой фиников. Это его завтрак, а может, и еда на весь день. И поскольку руки по-прежнему связаны за спиной, он вынужден есть, погружая голову в плошку. Голод ничего не знает о хороших манерах, и он вылизывает языком последние крошки, как собака. Когда все съедено, один из туарегов, может, тот же, что и вчера, – все они выглядят одинаково: высокие, худые, до самых глаз замотаны в синее, – приносит тыквенный сосуд с чудодейственными каплями. И вода уже не кажется горькой. Теперь она вкуса шампанского.
Его поднимают и забрасывают на верблюда. Верблюжий горб упирается ему в грудь. Но хуже всего то, что предводитель приказывает скакать галопом. От тряски кожа сначала краснеет, потом трескается.
Вечером, когда встают на ночевку, повторяется уже обычная рутина. Вдоль веревок, которыми связаны руки, образовались зеленоватые корки, и они уже не беспокоят. Кожа тоже успела обгореть настолько, что перестала болеть. И даже удары верблюжьего горба в грудь не чувствуются. А когда его снимают с верблюда и оставляют в шатре, если от чего и защищающем, то от света звезд, он осознает, что не ощущает ни жажды, ни голода. И именно в эту минуту его в первый раз охватывает паника. Ведь это как будто бы он уже и не здесь, как будто он уже и не Жан Мермоз. И он со всей дури закусывает губу, и она, вся в трещинах, тут же начинает кровоточить. Прорывается боль, появляется сладковатый вкус крови, и он успокаивается. Жизнь должна отзываться болью.
Бедуины останавливаются в нескольких сотнях метров от ворот казармы – те закрыты, вокруг тихо. Предводитель туарегов идет к нему. Поскольку голова пленника свешивается с одного бока верблюда, видны ему только туфли-бабуши из грязного золота. Тот вынимает из ножен кинжал, ярко сверкающий в лучах солнца, и подходит вплотную. Мермоз не закрывает глаз, каждая секунда – вечность. Каждая капля бесценна. Их взгляды встречаются. Ненависти нет. Ненависть – для слабаков.
Туарег наклоняется и перерезает веревку на его запястьях. Он видит, как в сотнях метров распахиваются ворота испанской казармы и из них выходят солдаты, а с ними – их командир и один гражданский: не слишком высокий, в костюме в мелкую полоску, с тонкими усиками и в широкополой шляпе, куда как более уместной в парижском кафе, чем в этих негостеприимных местах.
Дора…
«Линии» заплатили выкуп, и Дора лично прилетел из Тулузы в Кап-Джуби, чтобы удостовериться, что все будет в порядке. Когда же наконец Мермоза на носилках вносят на территорию военной части, он весь дрожит.
– Месье Дора!
– Закройте рот, Мермоз! – Директор смотрит на него с обычной суровостью, как будто он стоит перед ним в его кабинете в Монтодране. – На вас смотреть страшно! Отправляйтесь к военврачу и во всем его слушайтесь. Послушайтесь кого-нибудь хоть раз в жизни. А когда подлечитесь, я жду от вас детального отчета о приземлении.
