– Вроде бы это нетрудно…
Пранвиль сдвигает чашки и разворачивает на скатерти карту, пальцем показывая маршрут между Наталом и аргентинской столицей: пять тысяч километров густой сельвы, с перепадом температур почти в тридцать градусов, пока что в открытой кабине, ведь новые модели кабины пилота пока только ожидаются.
– А пока суд да дело – придется довольствоваться старыми «Бреге».
– Потерпят.
– На обратном пути в Натале мы погрузим почту на корабли нашей же компании, и они пересекут Атлантику по самому короткому пути, направляясь в Дакар, это три тысячи километров. Там, по другую сторону океана, уже будут ждать наши пилоты, чтобы доставить почту, принятую в Аргентине, по воздуху во Францию – в рекордно короткие сроки.
– Великолепная операция.
– Вот только нужно долететь до Натала из Буэнос-Айреса, а потом обратно.
– Когда мне лететь?
Пранвиль отрывает взгляд от карты.
– Нам не летчик требуется, а целая линия. Нужно организовать команду.
– Месье Дора я уже ясно дал понять. Я и начальником не буду, и руководить ничем не собираюсь – не хочу корпеть над бумагами. Хочу летать.
– Если не будет линии, то никто никуда не полетит. Месье Дора говорил, что вы тот человек, кто может ее запустить.
– Дора мне обещал, что я буду летать.
– Будете летать, сколько душа пожелает. Сами поставите себе столько вылетов, сколько захотите. Нас ждет Патагония, Боливия, Чили. Тысячи километров воздушного пространства – все впереди, все ждет наших самолетов.
Мермоз проводит по карте карандашом маршруты, которые должны появиться над всей Южной Америкой. Если он хотел вызов – то вот он перед ним: самый крупный из тех, о которых он только мог мечтать. Ему нет и двадцати шести, а чтобы все это воплотить в жизнь, ему придется ввести дисциплину для летчиков-ветеранов, прошедших войну, а также держать в узде и пришпоривать работающих по часам в офисе сотрудников.
– Пранвиль, это чертовски трудная работа.
– Вот поэтому Дора вас и выбрал.
Мермоз снова смотрит ему в глаза и медленно кивает.
Радиоприемник в Кап-Джуби производит больше шумов, чем слов. Радио – большое достижение, и многие самолеты начинают оснащать этой новинкой. Но голоса, которые эта новинка доносит, шепелявят, сообщения прерываются, слова хоронятся под тучами звуков-паразитов.
– Тулуза, Тулу… за… Вызывает… Агадир. Подтвер… прибы… почты Л29… часов. Прием.
– Агадир, А… дир… Ага… почта… 29 при… лилась бла… получно… в… дцать сорок пять. …ем.
Живым сердцем бьется линия в хрупких, мечущихся на расстоянии в четыре тысячи километров голосах.
До прибытия рейса еще два часа. Эту ночь пилоты проведут прямо на аэродроме, чтобы завтра продолжить полет до Вилья-Сиснерос, так что это время он с пользой проведет за письменным столом. Последний сооружен из двух пустых бидонов из-под бензина, накрытых старой дверью.
На этой столешнице разложены страницы его «Авиатора», опубликованного в журнале «Серебряный корабль».
Бернис – авиатор, предающийся мечтам в Париже, когда, подобно мокрому одеялу, на него падает серая обыденность. Летный инструктор, что является в ночные заведения в своей кожаной куртке, принося с собой дух одиночества того, что гребет веслами в небесах. Создателю этого текста кажется удивительным, что за два прошедших года сам он прошел гораздо больше дорог, чем когда-то его воображение, и теперь он сам – авиатор, залетевший гораздо дальше, чем он придумал для Берниса.
Каждый писатель в душе тщеславен, различаясь степенью вежливости и притворства. То, что он опубликовал тогда в журнале, казалось ему преувеличением. А теперь видится ему хламом.
Он перечитывает первую фразу: мощные колеса, взлетно-посадочная полоса… И нетерпеливо фыркает.
Погребальный звон, да и только!
Не раз и не два задумывался он о том, чтобы Бернис стал героем гораздо более длинной истории. Героем романа. И снова переписывает первые абзацы, где описан полет, однако после первых же строчек гневно бьет рукой по столу.
Нет, не то, совсем не то!
Нельзя начинать с пропеллеров и шасси. Конечно, механика штука важная, технология критична, но то, что на самом деле имеет значение, – это небо. И он решает начать повествование с описания ночного полета среди звезд, которые кажутся зажженными огоньками в окошках, а дюны под луной сверкают, словно золотые.
Нет, нет, нет!
Комкает лист и швыряет его на пол.
То, о чем ты пишешь, не должно быть только красивым. Свет не может быть мазком кисти, отливающим разными цветами. Об этом хорошо сказал доктор Эйнштейн, совершивший революцию не только в науке, но и в поэзии: люди считают, что им известно, что такое свет, но они ошибаются. Он получил Нобелевскую премию как человек, лучше всех на планете понимающий природу света, но при этом настаивает, что свет – загадка. Так что утверждать, что дюны светятся, он не может, зато может эти дюны выдумать.
На страницах своей истории ему хочется рассказать о полетах как о работе, как о вызове и состязании, но в то же время – как об открытом люке, который позволяет бросить взгляд в глубину.
