Все последние недели Мермоз бегает от журналистов, как от проказы. Прилетев в городок Баия-Бланка, к югу от Буэнос-Айреса, он решает на пару дней остаться. Один знакомый приглашает его на семейный ужин французских колонистов города, и приглашение принимается. Мермоз надевает свой клетчатый костюм-двойку, темно-серый галстук и входит в ресторан с кое-какими претензиями на бистро, где на стене висит полотно с изображением Сены, нежно обнимающей остров Сите. Но он сразу направляется во внутренний дворик, где над грилем с дичью и бифштексами вьется дымок. Его друг Бертран представляет ему супружескую пару, уже много лет живущую в Аргентине, и их дочь Жильберту.
В Жильберте есть нечто, что немедленно приковывает к себе его внимание. Она и не самая красивая из известных ему девушек, и не самая сексуальная, и не самая умная. Ей всего девятнадцать лет, но вид у нее серьезный, пожалуй, даже торжественный. Есть в ней какая-то естественная, без капли притворства элегантность: в ее манере двигаться, улыбаться, молчать. Пока месье Шазот что-то ему рассказывает, он непрестанно кивает, не слишком отчетливо понимая, о чем идет речь. И отмечает нечто странное: в первый раз в жизни его охватило желание остаться с женщиной наедине, и чтобы она не снимала одежду. Ему это кажется очень странным, похожим на расстройство. Быть может, последние месяцы выдались чрезмерно напряженными. Он не понимает ни одного слова общей беседы и чувствует, что потеет. Задается вопросом, не заболел ли он. Малярией, к примеру.
Отсутствие привычки приводит к тому, что Мермоз путает любовь с гриппом. Ему всего двадцать девять, но он чувствует, что пришло время остепениться: после всех своих временных и даже немедленных отношений в спокойствии Жильберты он видит свое будущее – более размеренное будущее, в котором он сможет сосредоточиться на самом для себя важном.
Она взирает на него с нежностью, но без жеманства и закатывания глаз, не пытаясь привлечь внимание, и это еще глубже затягивает Мермоза. И пока месье Шазот говорит и говорит, рассказывает о предпочитаемых им стратегиях в чемпионатах по бриджу во французском казино Баия-Бланка, мадам Шазот не произносит ни слова и поэтому узнает гораздо больше. Пару раз она обводит взглядом участников беседы, и ей все становится ясно.
– Эрнест, – мягко перебивает она своего супруга, – месье Мермоз сейчас вынужден уделить внимание и другим гостям. Почему бы тебе не пригласить его к нам на чай завтра утром, и вы сможете продолжить беседу?
Месье Шазот в глубочайшем изумлении смотрит на супругу. Его жена не любит приглашать людей домой, и тем более странно, что она сейчас делает это по отношению к человеку, с которым только что познакомилась. К тому же это не выглядит осуществимым.
– Но, Маргерит, у месье Мермоза на завтра наверняка уже намечены десятки разных встреч.
– Я отменю их все, месье Шазот. И с большим удовольствием посещу вас завтра.
Лицо Жильберты расцветает улыбкой. А также ее матери и месье Мермоза. И только месье Шазот кажется сбитым с толку тем обстоятельством, что авиатор так живо интересуется бриджем.
Сидя за письменным столом, сооруженным из пустых цистерн и старой двери, Тони странствует по стране раздумий, пока из глубокого погружения в себя его не выводит рычание, очень похожее на рычание льва. Кто-то из летчиков рассказывал, что ему приходилось видеть львов за Вилья-Сиснерос. На мгновенье он рисует себе картину: вот он распахивает дверь барака, а за ней – девственная, все поглощающая сельва, как в той книжке, что он читал на чердаке в Сен-Морисе в детстве.
Но внезапно его охватывает тревога: если и вправду в Кап-Джуби бродят львы, то что же случится с его газелью? Она вот уже несколько дней как пасется неподалеку от барака, и Тони ставит для нее небольшую емкость с водой. Газель сделалась домашним животным аэродрома, и он, как начальник данного авиационного учреждения, в первый раз выпустил строгий приказ, отпечатанный на пишущей машинке, и прикрепил его кнопками на дверь для всеобщего обозрения: «Категорически запрещается причинять какой-либо вред или пугать газель по имени Нефертити».
Для защиты Нефертити он решает построить загон. Обязательно поговорит с Камалем, чтобы тот раздобыл для этого дела пару рабочих. С облегчением и некоторым разочарованием Тони убеждается в том, что рычание постепенно трансформируется в нечто другое, более приземленное, а скрежет тормозов позволяет предположить, что это всего лишь нетерпеливый автомобиль.
В облаке поднятой пыли из авто выходит офицер испанского форта. Использование автомобиля с шофером для преодоления полусотни шагов, которые отделяют его от ворот форта, кажется абсурдным, но ничего не поделаешь, это требование устава для официального визита.
Несмотря на явное желание замаскировать суть дела милитаристской болтовней, он пришел просить об одолжении: они хотят, чтобы Тони переговорил с вождем одного из племен, с которым сами они договориться никак не могут.
