– Наружу, – ответил он. – Знаешь, пока я был в лагере, я столького ждал: увидеть вас, вернуться домой… – Он вдруг нахмурился. – Не поверите: иногда я даже забывал, как вы выглядите – все, кроме Руфа. А трудно ждать встречи с тем, чего не помнишь. Но больше всего я хотел пройтись по этим холмам ночью – почувствовать себя снова живым, свободным. Вот это я и собираюсь сделать.
Все отчаянно переглядывались, пока он шёл к двери.
– Но тебе нельзя, – начала мама. – Ты устал, ты нездоров. Ты простудишься.
– Всё со мной будет в порядке, – возразил папа. – Я ненадолго.
Дедушка оказался рядом с ним, взял его за руку и твёрдо закрыл дверь.
– Тебе нельзя сейчас выходить, – сообщил он. – Здесь комендантский час.
– Комендантский час?
– С половины десятого. Если боши поймают тебя снаружи после девяти тридцати…
– И что же они сделают? – Папин голос звенел от ярости. – Посадят в тюрьму? Расстреляют? Ну и пусть. Я просидел взаперти четыре года, а теперь я вернулся и не собираюсь позволять каким-то бошам запирать меня в моём собственном доме. Я буду приходить и уходить, когда захочу. Уйди с дороги, папа. Отойди!
Дедушка отступил в сторону, и папа открыл дверь, поднял воротник и ушёл в темноту.
Они сидели и ждали его, боясь услышать топот бегущих сапог, крики или даже выстрелы. Чем дольше они ждали, тем ужасней становились их страхи. Когда папа вернулся, через час или больше, он сказал только: «Я их видел, а они меня нет». От прогулки ярость в нём вроде бы улеглась.
Джо лежал в кровати и прислушивался к бормотанию в соседней, родительской комнате. Папа и правда вернулся домой. В последние несколько часов Джо не мог заснуть. А потом послышался кашель – приступы кашля с достаточно долгими промежутками, чтобы Джо успевал задремать до следующего приступа. Но кашель разбудил Кристину, и она всю ночь бродила туда-сюда по коридору. Джо забросил попытки уснуть и стал ждать первых звуков утреннего птичьего хора.
На следующий день деревня оживилась новой радостью. Никто не сомневался: они побеждают в войне – теперь это только вопрос времени, и всё. Им вернули двоих сыновей – можно отпраздновать. В такие времена любой повод для праздника подхватывался с жадностью. Юбера с неизменным биноклем на шее послали бить в барабан по всей деревне, и все собрались на площади послушать официальную приветственную речь мэра. Папа и Мишель Моруа стояли по обе стороны от него, но Джо показалось, что они скорее терпели торжественную речь, чем наслаждались ею. Речь завершилась обычным пожеланием – «Мы ждём того дня, – провозгласил месье Сартоль, – и, несомненно, ждать придётся недолго, – когда остальные наши отцы и братья, дяди и племянники снова к нам вернутся.
Когда Джо пришёл на следующее утро в школу, все столпились вокруг него, поздравляя. Он не совсем понимал, что такого сделал, чтобы всё это заслужить, но ему всё равно было очень приятно. Однако не все захотели присоединиться к ликованию: некоторые на школьной площадке глядели мрачно и даже злобно, и это напомнило Джо о том, что у многих детей отцы ещё оставались в лагерях военнопленных. Лоран вроде бы не обижался на него, но ведь он был не такой человек, и к тому же у него имелись свои причины. «Я-то своего отца всё равно на дух не выношу, – сказал он, – да и мама тоже. Так что чем дольше они его там продержат, тем лучше». Лоран всегда говорил, что думает, как бы это на нём ни отразилось, и Джо восхищался этой его чертой – но сейчас из-за этого он чувствовал себя ещё бо́льшим обманщиком и самозванцем. Папа вернулся домой, а Джо хотелось бы, чтобы он не возвращался, – вот в чём заключалась правда. Как он ни старался почувствовать что-то другое, у него не получалось. Папа стал для него чужаком, притом не особенно приятным. Не то чтобы Джо его не любил или возненавидел – просто он теперь совсем его не знал и не понимал.
В воскресенье отец Лазаль сыграл громовой, оглушительный триумфальный марш на органе и возблагодарил Господа за их освобождение. В тот вечер Джо был в кафе, когда папа и Мишель вскочили и сплясали вместе на столе. Танцы выплеснулись на Площадь. Месье Ода распевал такие песни, знания которых от него никто не ожидал, а Юбер завернулся в медвежью шкуру со стены и бегал, рыча, за детишками по улицам.
Когда капрал с двумя солдатами вошёл в кафе, никто и внимания не обратил. Капрал кивнул и улыбнулся Джо и сел за столик в углу. Джо улыбнулся в ответ. И вдруг папа вскочил и пинком отправил стул в стену. Ужасная тишина, повисшая в кафе, прерывалась только рёвом и визгами, доносящимися с Площади. Мишель попытался удержать папу, но того было не остановить. Он стряхнул товарища и злобно уставился в угол, где сидели солдаты.
Дедушка встал рядом с ним.
– Пойдём домой, – сказал он.
– Попозже, – ответил папа и продолжил значительно громче: – Ну-ну, смотри-ка, Мишель, кто пришёл поприветствовать нас дома.
Он схватил бутылку и пошёл через кафе к троим солдатам.
