И там, этажом выше, у меня завелся друг — голландец Свен, который умел говорить на десяти языках в одной и той же фразе. У Свена было приятное лицо и очень интересный передний зуб — он так сильно выдавался вперед, что казалось, вот-вот выпадет совсем, а слюна из-под него брызгала во все стороны. В прежней жизни Свен работал инженером и поэтому теперь непрерывно заносил в свою школьную тетрадку уйму всяких статистических данных. Он обожал интересные сведения. Так, например, он уже много лет записывал результаты игр в поло, его можно было спросить о любом матче, он листал свою тетрадь и каким-то чудом отыскивал счет, нацарапанный в уголке страницы, — вот так вот круто! А еще он интересовался жизнью римских пап и тут тоже был в теме: безошибочно называл их даты рождения, национальность и годы папства… В общем, Свен был настоящим кладезем знаний. Медикаменты каким-то чудом обошли стороной архив в его голове, битком набитый информацией. Но одну вещь Свен любил больше всего на свете, это был французский шансон. Он ни на минуту не расставался с плеером, так и ходил, прицепив его к поясу, и с наушниками на шее — прямо бродячий музыкальный автомат. Когда он пел сам, я слегка отодвигался, побаиваясь, что у него выпадет зуб и он выплюнет его мне в лицо. Свен пел очень хорошо и очень громко, он всю душу вкладывал в пение, исходя слюной от наслаждения. Однажды он даже завел песню Клода Франсуа, ту, что про молоток[20], и тогда я понял, почему Папа превратил Клода Франсуа в мишень для дартса, — не знаю, кем надо быть, чтобы петь такую дрянь. Будь у меня молоток, я бы раздолбал Свенов плеер, как таблетку, и стер в порошок эту гнусную шансонетку. Но все другие песни Свена мне очень нравились, я был готов с утра до ночи слушать, как он поет, особенно когда он при этом раскидывал руки, изображая самолет, — так и хотелось взлететь вместе с ним. Да что там говорить — Свен один был в тысячу раз прикольней, чем все здешние доктора и санитары, вместе взятые.
А еще там была женщина, которую я прозвал Пустышкой, потому что, когда я спрашивал ее имя, она не отвечала. Но ведь к ней нужно было как-то обращаться — каждый человек имеет право на имя или хотя бы на прозвище, это гораздо удобнее, особенно при первом знакомстве, вот я и окрестил ее сам, раз такое дело. Так вот, у Пустышки голова была совсем пустая, ее крыша давным-давно съехала от таблеток, прихватив с собой все мозги с извилинами в придачу. И осталась она безмозглой на всю катушку. Вечно сидела с пупырчатой упаковочной пленкой в руках и целыми днями давила эти пупырышки, глядя в потолок и посасывая пилюли. Лекарства она принимала через руку, потому что аппетит у нее был неважный. А через руку она могла принимать их целыми килограммами, но при этом не прибавляла ни грамма, вот такая странная была дама. Медсестра мне рассказала, что Пустышка в своей прежней жизни, перед тем как у нее съехала крыша, промышляла всякими мерзкими делами и теперь лекарства мешают ее злым демонам снова заселиться к ней в голову. А пупырышки она давила потому, что они были такие же пустые, как ее голова, и таким образом она всегда находилась в родной стихии. Когда у меня начинало звенеть в ушах от песен Свена, я шел к Пустышке, чтобы вместе с ней глазеть на потолок и слушать, как лопаются пупырышки, это очень успокаивало. Правда, иногда Пустышка оказывалась не совсем пустой и устраивала такую газовую атаку, что приходилось бежать прочь со всех ног, вот уж от этого даже лекарства не помогали.
