Главный пожарный доложил нам, что она свалила в кучу посреди гостиной все наши письма и фотографии и подожгла их, а поскольку комната была сверху донизу затянута пленкой, все это тотчас превратилось в огромную топку; что Мамочку они нашли в уголке передней, она сидела там, очень спокойная, держа в руках проигрыватель и большую, совершенно ошалевшую птицу; что она получила ожоги от вспыхнувшей бумаги, но не тяжелые; что пострадала только одна гостиная, а остальные комнаты пожар не затронул. Короче, главный пожарный успокоил нас, сказав, что все обошлось почти благополучно. Осталось только получить доказательства этого.
Увы, представить нам доказательства того, что почти все обошлось почти благополучно, не смог никто, даже полицейские, которые долго допрашивали Мамочку и которых приводили в бешенство ее непробиваемая уверенность в себе и ошеломляющие заявления:
— Я всего лишь уничтожила то, что хотела сохранить для себя! Если бы не эта целлофановая пленка, ничего такого не случилось бы!
— Нет, я ничего не имею против наших соседей; если бы я хотела спалить их квартиру, я бы ее и подожгла, а не свою!
— Да, благодарю вас, я прекрасно себя чувствую, сколько еще продлится этот ваш цирк? Какая суматоха из-за нескольких сгоревших бумажонок!
Глядя на ее безмятежную улыбку и слушая ее спокойные ответы, Папа вцепился мне в руку, чтобы не упасть. Его взгляд померк. Пожарные, заливавшие водой пламя в квартире, потушили огонь и в его глазах. Теперь он все больше и больше походил на прусского кавалериста в нашей передней с его молодым, но слегка потрескавшимся лицом и шикарным, но старомодным мундиром; отца тоже можно было разглядывать, но не расспрашивать, он казался выходцем из прошлого, а его настоящее время закончилось раз и навсегда.
Клиника тоже не представила нам доказательств, что все обошлось почти благополучно. Одна только Мамочка считала, что дела идут прекрасно.
— Ну зачем нам ехать сегодня в это мрачное невзрачное заведение, гораздо лучше было бы потанцевать! Гостиная загублена, но можно устроиться в столовой! Давайте заведем «Божанглза», пластинка-то уцелела! И потом, на улице такая чудная погода, разве вы не можете предложить мне более приятную прогулку?!
И наконец нехотя согласилась поехать с нами, пробормотав:
— Вы сегодня какие-то занудные!
Войдя в кабинет и увидев озабоченное лицо врача, она ему заявила:
— Послушайте, старина, я не знаю, кто из нас двоих лучше себя чувствует, но если у вас есть свободное время, я бы вам посоветовала сходить к врачу! Потому что, занимаясь душевнобольными с утра до вечера, вы рискуете и сами свихнуться вконец! Вон даже ваш халат и тот скверно выглядит!
Эти слова вызвали улыбку у моего отца, но не у врача, который искоса поглядел на Мамочку и попросил нас оставить их вдвоем. Беседа длилась целых три часа, и все это время мы с отцом бродили по двору «мрачного невзрачного заведения», причем он непрерывно курил.
— Вот увидишь, этот кошмар скоро кончится, все будет нормально, она придет в себя и мы заживем по-прежнему! В ней ведь всегда было столько юмора, такой веселый человек просто не может полностью потерять рассудок!
Он так упорно твердил это, что я наконец ему поверил, и когда врач пригласил его в кабинет для приватной беседы, он пошел туда, ободряюще подмигнув мне. И это означало, что кошмар в самом деле скоро кончится.
Видимо, врач держался совсем иного мнения: когда отец вышел из кабинета, я взглянул ему в лицо и сразу понял, что его веселое подмигивание было обманом во спасение.
— Они оставляют твою мать здесь для наблюдения на некоторый срок, так оно будет проще. После этого она выйдет отсюда полностью здоровой. Еще несколько дней, и все придет в норму; а мы пока успеем отремонтировать гостиную к ее возвращению. Ты сам выберешь краску для стен — вот увидишь, мы с тобой здорово повеселимся! — заверил он меня, хотя его печальные и нежные глаза говорили совсем обратное.
Отец тоже умел выворачивать правду наизнанку, чтобы меня не расстраивать.
Врачи объяснили нам, что мою мать необходимо защитить от нее самой, чтобы защитить окружающих. А Папа мне сказал, что на такие заявления способны одни только психические специалисты. Мамочку определили на третий этаж клиники, где содержались больные на голову, те, у кого крыша съехала. У большинства из них крыша съезжала постепенно, эти спокойно ждали, когда она съедет окончательно, а пока поедали кучи таблеток. По коридору гуляло множество людей, с виду вполне нормальных и вроде бы с крышей, только под этой крышей было почти пусто. Словом, третий этаж был огромным залом ожидания для тех, кому предстояло переехать на четвертый, куда отправляли совсем безбашенных. Кстати, на четвертом пациенты были куда потешнее. У них — спасибо лекарствам — крыша уже съехала окончательно и бесповоротно и в головах гулял ветер безумия. Когда Папе хотелось остаться с Мамочкой наедине, чтобы танцевать сентиментальные слоу или заниматься тем, что детям видеть не положено, я с удовольствием отправлялся на прогулку этажом выше.
