Затем она вышла на площадку, и через секунду раздался грохот входной двери, захлопнутой сквозняком. Мы с отцом выбежали на балкон и увидели, как она величественно шествует по улице с гордо поднятой головой, игнорируя взгляды прохожих. Отшвырнув щелчком сигарету, она вытерла ноги о циновку у двери рыбного магазина и вошла внутрь. Пока ее не было, мой отец с опозданием ответил ей шепотом, со слезами на глазах:
— Я прекрасно знаю, что вы меня любите, но что мне делать с этой безумной любовью… с этой сумасшедшей любовью?!
Через какое-то время Мамочка вышла из магазина, улыбаясь нам так, словно она услышала отца, держа в одной руке поднос с устрицами, а другой прижимая к груди две бутылки вина. Отец вздохнул: — Какое чудо… Нет, я не в силах лишить себя этого… Конечно, нет… Ее безумие тоже принадлежит мне.
Иногда она бросалась в свои сумасшедшие эскапады с каким-то неистовым энтузиазмом. Но скоро энтузиазм угасал, эскапады иссякали и оставалось одно неистовство. Как-то она решила писать роман и для начала закупила целый ящик карандашей, целый штабель писчей бумаги, энциклопедию, большой письменный стол и лампу. Этот стол она долго возила по квартире, от окна к окну, в поисках источника вдохновения, а потом приставила его к стене в поисках источника терпения. Однако, сев за работу и не найдя ни вдохновения, ни терпения, она впала в ярость, расшвыряла листы бумаги, переломала карандаши, замолотила кулаками по столу и выключила лампу. Ее роман испустил дух, так и не начавшись, а на тоннах бумаги не появилось ни одной строчки. В другой раз ей взбрело в голову перекрасить стены в квартире, чтобы сделать ее более привлекательной для будущих покупателей. И начался содом: она заказала столько банок краски, что хватило бы на целый дом. Плюс малярные кисти, валики, растворители, скамеечку, стремянку, скотч и рулоны пленки, чтобы предохранить от грязи паркет, плинтусы и мебель. Когда же вся квартира была затянута пленкой и Мамочка нанесла на все стены мазки разных красок, она объявила, что все это ерунда, что квартира для нас уже потеряна и в любом случае будет продана, хоть в прежнем виде, хоть перекрашенной. В течение многих недель наше жилище напоминало гигантский морозильник, заполненный продуктами в вакуумной упаковке. Всякий раз Папа пытался урезонить Мамочку, но она за все бралась с таким неподдельным увлечением и смотрела на него с таким искренним недоумением, не понимая, в чем проблема, что он отступал и только беспомощно наблюдал, как его супруга затевает и бросает одну за другой свои бессмысленные затеи. Проблема была в том, что она каждый раз теряла голову. То есть видимая часть головы, конечно, у нее на плечах оставалась, но остальное непонятно куда девалось. И голос отца уже не был для Мамочки успокаивающим средством.
Но вот в один прекрасный, ничем не примечательный день наша жизнь и вовсе вылетела в трубу. Притом вылетела буквально — черным зловонным дымом. Мы с Папой отправились за покупками, самыми обычными: вино, моющие средства, хлеб — в общем, все-для-дома-для-семьи, как вдруг он решил заглянуть в любимый цветочный магазин Мамочки:
— Мадлен обожает их композиции. Путь, конечно, неблизкий, но ее радость стоит такой экспедиции!
И наша экспедиция действительно оказалась долгой — уличные пробки, многочисленная и придирчивая клиентура, тщательный подбор гармоничной композиции, и снова уличные пробки, и поиски места для парковки, и, наконец, уже на нашей улице, какое-то странное облако. Из окна нашей гостиной на пятом этаже валил густой серый дым, а сквозь него пробивались зловещие языки огня, который пытались залить двое пожарных, стоявших на высоченной приставной лестнице. Мы попытались пройти к завывающей пожарной машине, но никак не могли пробиться сквозь плотную толпу зевак, а они ругались и отталкивали нас локтями, возмущенные тем, что мы мешаем им наслаждаться этим зрелищем.
— А ну, потише, парень! Нечего пихаться, все равно уже слишком поздно, тут и смотреть не на что! — сухо осадил меня какой-то старик, схватив за плечо, когда я попытался отодвинуть его, чтобы пройти.
В конце концов он меня все-таки пропустил, заорав, когда я укусил его за палец.
— Ой, цветочки! Какие же вы милые! — воскликнула Мамочка, лежавшая на носилках под золотистой бумажной простыней.
Ее лицо, измазанное черной сажей, серой золой и белой пылью, было безмятежно-спокойным, ни тени тревоги.
— Все в порядке, мои дорогие, я сожгла дотла все наши воспоминания, теперь они им не достанутся! О-ла-ла, как же было жарко, но зато я с ними покончила! — объявила она, как-то странно играя руками, и видно было, что она очень довольна собой.
На ее обнаженных плечах застыли комочки горелой пленки.
— Все в порядке, все в порядке! — твердил ей отец, явно не зная, что делать. Он только смахивал сажу с ее лба и смотрел ей в глаза, не задавая никаких вопросов и не называя очередным именем.
Я тоже не знал, что сказать, поэтому и не говорил ничего, только молча и нежно «поклевывал» ее черные от сажи руки.
