Вечером, у себя в спальне, я печально разглядывал две кровати, с которыми мне предстояло расстаться, и спрашивал себя: почему Сенатор не предостерег меня также и от налоговых людей? Хотя… может, этот, который к нам приходил, был велосипедистом или вегетарианцем… Я ведь даже не осмелился его разглядеть как следует. Возможно, мы избежали самого худшего, решил я, вздрогнув от испуга, и начал метать стрелки в Клода Франсуа, правда, без всякого удовольствия, но каждый раз попадая не в бровь, а в глаз.
Подав апелляцию в налоговую организацию и прибегнув к помощи Мусора, мы получили небольшую отсрочку. Таким образом, мы временно победили: спешная продажа квартиры и переезд нам уже не грозили. После своего налогового шока моя мать повела себя по-старому. Ну или почти по-старому. Правда, иногда во время наших званых ужинов ее вдруг одолевал такой неудержимый хохот, что она сползала под стол и там корчилась от смеха, бурно аплодируя. В зависимости от состава гостей или темы разговора присутствующие либо смеялись вместе с ней, либо, не понимая, в чем дело, недоуменно молчали. В таких случаях Папа поднимал Мамочку с пола, успокаивал всякими нежными словечками и бережно стирал с ее лица размазанный макияж, с которым впору было идти на абордаж. Потом уводил в спальню и там сидел с ней сколько нужно. Иногда это длилось так долго, что гости расходились, не желая беспокоить хозяев. В общем, эти злосчастные приступы безумного смеха выглядели довольно-таки странно.
Проблема нового состояния Мамочки состояла в том, что мы, по словам отца, никогда не знали, «с какой ноги танцевать».
В этом отношении ему можно было верить, уж танцевать-то он был мастер. Случалось, нам выпадало несколько спокойных недель, когда Мамочку не обуревали приступы гнева или жуткий безумный смех, и за этот долгий срок мы успевали забыть о ее причудах и вызывающих манерах. В такие периоды она выглядела еще очаровательней, чем прежде, да просто классно, и справлялась с этим прекрасно, и совсем не была несчастна, хотя проблема никуда не девалась.
Беда в том, что новое состояние моей матери не имело точного расписания, утаивало день и час своего прихода и всегда заставало нас врасплох, как бандит из-за угла. Ее безумие терпеливо выжидало, когда мы о нем забудем, вернемся к прежней жизни, и вот тут-то оно и возвращалось — без стука, без звонка в дверь, утром под душем, вечером за ужином, днем во время прогулки. В таких случаях мы никогда не знали, что и как нужно делать, хотя нам давно уж следовало бы к этому привыкнуть. Для других несчастных случаев есть инструкции и учебники, где написано, как оказывать первую помощь пострадавшим, как их спасать, но для данной ситуации ничего такого не существовало. К этому привыкнуть нельзя. И потому всякий раз мы с Папой растерянно пялились друг на друга, как будто это произошло впервые. По крайней мере, так мы вели себя в первые секунды ее припадка, потом вспоминали о прежних и начинали озираться, выясняя, откуда она пришла — эта напасть. Увы, ниоткуда извне она не приходила, в том-то и беда.
На нашу с Папой долю тоже выпал этот печальный сумасшедший хохот. Во время очередного званого ужина один из гостей, утверждая что-нибудь, каждый раз объявлял: «Спорю на свои трусы!» — и вдруг Мамочка встала, задрала юбку, стащила с себя трусики и швырнула их в лицо спорщика, целясь ему в нос. Трусы пролетели над столом и в гробовой тишине спланировали прямо ему на нос. Вот прямо так, за столом, во время ужина. После короткого молчания одна дама воскликнула:
— Да она совсем голову потеряла!
На что моя мать ответила ей, осушив залпом свой бокал:
— Нет, мадам, я головы не теряю — в худшем случае я теряю свои трусики!
От катастрофы мы были спасены Мусором. Он оглушительно расхохотался, заразив своим смехом всех присутствующих, и ситуация, грозившая стать драмой, обернулась безобидной шуткой с летающими трусиками. Если бы не этот его хохот, гости уж точно не стали бы смеяться. Папа, как все другие, буквально плакал от смеха, но при этом почему-то прятал лицо в ладонях.
В другой раз, это случилось как-то утром, когда я завтракал, мои родители еще не ложились, а некоторые из танцоров дремали в гостиной, испуская странные звуки, Мусор спал, уронив голову на кухонный стол и уткнувшись носом в сигару, торчавшую из пепельницы, а Мамзель Негоди обходила спальни, чтобы разбудить уклонившихся от пьянки, — вдруг я увидел, как моя мать вышла из ванной абсолютно голая, в одних туфлях на высоких каблуках. И только ее лицо временами заволакивал дымок сигареты. Разыскивая ключи от двери на комодике в передней, она преспокойно объявила отцу, что идет за устрицами и свежим мюскаде для гостей.
— Но вы все же прикройтесь, Эльза, а то простудитесь, — сказал он с горькой улыбкой.
— Вы совершенно правы, Жорж, что бы я без вас делала?! Я вас люблю, вам это известно? — ответила она и, сняв с вешалки меховую шапку, нахлобучила себе на голову. Все так же спокойно.
