— А меня зовут Лев Борисович Вайнштейн. — Он отодвинул от себя микрофон и произнес, как бы ни к кому не обращаясь: — Ну а по-еврейски… Что? Вы пишете даже, говорите по-еврейски? Вы действительно еврейский писатель? — Он вскочил с места, и его добродушный взгляд, чувствую я, буквально молит меня: «Прошу вас, поговорите со мной по-еврейски, ну, проэкзаменуйте меня! Любопытно, не забыл ли я родную речь». А может, мне только показалось так. Одно мне ясно: из кабинета он меня так скоро не выпустит — и тут же дает мне это почувствовать: — Вы не беспокойтесь, ваш билет никуда не денется, он останется за вами. — Усадив меня напротив себя в большое кожаное кресло, он спросил как бы про себя: — Как это я сразу не догадался, что с вами можно перекинуться несколькими еврейскими словами?
То же самое мог я спросить и у себя по отношению к нему.
— Вы, значит, в самом деле еврейский писатель? Есть еще еврейские писатели, как в те времена, когда я учился в Виннице, в еврейской школе? Кто написал «Минские болота», кажется, Изи Харик? Ну а Миреле из повести «Степь зовет»? Видите, я еще кое-что помню.
— Вы имеете в виду Миреле из «После всего» Бергельсона? А «Степь зовет» написал Нотэ Лурье.
— А я как сказал?.. А что пишете вы? Тоже из еврейской жизни? А как вы попали сюда? Какие дела привели нас в нашу Печору, где зимой сплошные ночи, а летом лежит снег?
Узнав, что я в Печоре уже несколько дней, Вайнштейн развел руками:
— Как?! Вы несколько дней в Печоре и не встретились с живущими здесь евреями? Или вы думаете, что я здесь единственный? А если единственный, так что? Вот я недавно побывал в далеком лесном хозяйстве Канинского леспромхоза и видел там еврейские книги, слушал еврейские пластинки. И сколько, думаете вы, евреев живет в этом поселке? Всего три семьи.
— А где вы там еще побывали? — спрашиваю я у него. — Я тоже побывал в Канинском леспромхозе. Сюда я приехал из Зеленоборска, объездил там почти все поселки.
Называю ему еще несколько лесных хозяйств, где мне пришлось побывать, словно хочу показать, что, попав в эти края, я в гостинице не отсиживался. Заодно рассказываю о шахтерских городах Воркуте и Инте, о рыбацкой деревушке Абез, из которой я несколько дней назад приехал в Печору.
Туг Вайнштейн повернулся к микрофону и стал объявлять.
— С последней станции… — начал он по-еврейски и рассмеялся, выключив микрофон. — Что я говорю?! Я уже совсем того… — Он надел фуражку, что должно было, наверно, придать ему больше солидности, снова включил микрофон и уже по-русски объявил:
— С последней станции вышел поезд…
Выключив микрофон, он обратился ко мне:
— И вы все это опишете? Насколько я понимаю, вы разъезжаете по стране, чтобы описывать еврейскую жизнь? А чем, собственно, в наше время она отличается от жизни других людей? Но что же, хочется иногда посмотреть еврейский спектакль, послушать концерт. У нас в Печоре этого, к сожалению, нет. И раз зашла об этом речь, я скажу вам, что было бы совсем неплохо, если бы к нам иногда заезжал еврейский певец. А то, что в Печоре пятьдесят или шестьдесят еврейских семей, вовсе не имеет значения. Хороший концерт придут послушать все. — Он протянул ко мне руку: — Покажите мне, будьте добры, квитанцию, которую я вам только что дал.
Он взял квитанцию, положил обратно в квитанционную книжку и, вернув мне полтинник, заплаченный мною за «сервис», сказал тоном, не допускающим возражений:
— Вы сегодня не поедете. Не улыбайтесь, говорю вам вполне серьезно. — Он нажал одну из кнопок на большом полированном столе, и через минуту, не больше, в кабинет вошла женщина в белом с оборками фартучке.
— Буфет еще работает? Так принесите нам, пожалуйста, чайничек горячего чая, но чтоб чай был чаем! И несколько бутербродов. Подождите минутку. Я сейчас вернусь. И посмотрите, чтобы пассажир этот не сбежал. Вы несете за него персональную ответственность.
Женщина оглянулась, не зная, как понимать слова начальника. Она и улыбается, и старается быть серьезной.
Прошло больше двух минут, пока Вайнштейн вернулся, принеся с собой свежий морозный воздух.
— А где же чай? — спросил он официантку, не отходившую, как часовой, от дверей и с трудом сдерживавшую смех.
Когда она вышла, Вайнштейн укоризненно посмотрел на пятьдесят копеек, лежавшие на столе.
— Спрячьте их, пожалуйста, в карман. Вы все еще думаете, что я шучу? Я только что отдал приказ кассирше, чтобы касса вам сегодня билета не продавала.
Трудно было, конечно, представить себе, как может человек с таким добрым, мягким голосом приказывать, но что он способен так заговорить меня, что я пропущу свой поезд, в этом я не сомневался. И я сказал ему полушутя:
— Так я действительно могу задержаться у вас?
