Эфроим Хигер был зол не столько на кассиршу, сколько на себя. Чтобы с ним случилось такое! Как мог он, простоявший в галантерейном ларьке на марьинорощинском рынке, кажется, не один год, упустить из виду, что, покупая дефицитный товар, забываешь все на свете, а кассирши только того и ждут. Сколько раз, например, случалось, что, покуда он, Эфроим, который был в ларьке и продавцом, и кассиром, доставал из выдвижного ящика прилавка сдачу, покупатель был уже от окошка далеко-далеко — ни окликнуть, ни догнать. Когда его, Хигера, снимали с работы, ему припомнили и это. И хотя уже прошло немало лет, как он отошел от торговли, но как перепадает лишняя копейка, он еще помнит.
Обида, которую Эфроим Хигер носил все эти годы в душе, была не столько на тех, кто снял его с работы и посоветовал идти на завод, сколько на тех, кто нуждался в том же лечении еще больше, может быть, чем он, и тем не менее почти все остались на своих местах. С какой стати он должен был оказаться козлом отпущения? Если уж снимать, так всех, потому что все они из одного теста. Никакой разницы нет между теми, кто работает в ларьке на рынке, и теми, кто работает в ГУМе или ЦУМе. Достаточно было один раз забыться, чтобы ему это обошлось в семь рублей сорок копеек наличными.
Неожиданно Эфроим нащупал в кармане пальто какой-то твердый предмет. Еще не успел он как следует развернуть оберточную бумагу и увидеть купленный нож для чистки картофеля, как темное облачко набежало на его свежевыбритое, в синеватых жилках лицо с остроконечной седой бородкой, и поблескивавший передний золотой зуб во рту утратил всю свою праздничность.
— Ну и что? — доказывал он себе, отойдя к окну. — А четыре рубля двадцать копеек не деньги? Ножик ведь стоит тридцать две копейки, то есть три рубля двадцать копеек.
Нет, Эфроим Хигер не из тех, кто трясется над копейкой. Когда нужно было, он мог выбросить тысчонку-две, и ни одна жилка не вздрагивала на его лице. Но тот же Хигер, увидев на земле копейку, нагибался и поднимал ее с тем же трепетом, с каким его набожный отец, светлой памяти, поднимал, бывало, валяющуюся страницу священной книги, и, когда при подсчете дневной выручки, случалось, не сходился итог — пусть даже на рубль, не ленился сызнова приняться за подсчет. Почему же теперь махнуть рукой, допустить, что ошибся, мол, взял с собой из дому меньше денег? Ну а уговорить себя, что он эти четыре рубля двадцать копеек потерял или у него их выкрали, — просто смешно.
Как человек, обрадовавшийся, что нашлась потеря, Эфроим обрадовался, что не сходится расчет, и он снова может, разгладив каждый волосок праздничной седой остроконечной бородки, произнести нараспев:
— Ну?
Неподалеку от себя Хигер увидел озиравшегося молодого человека — тот, по всем приметам, искал, куда бы укрыться, чтобы незаметно съесть зажатый в промасленном клочке бумаги пирожок. Человек как-то странно взглянул на него, словно упрекнул, что, подсчитывая израсходованные деньги, он, Эфроим, забыл про пять копеек, истраченные им у выхода из ГУМа на такой же пирожок. Но для него уже вообще не имело значения, сколько ему недодали, важно было общее правило, а правило таково: где только удается, стараются недодать сдачи. Все из одного теста.
Опустив в автомат пятикопеечную монету, Эфроим ступил на эскалатор. Передний золотой зуб снова празднично поблескивал у него во рту.
В длинном коридоре и в вестибюле он останавливался у столиков распространителей лотерейных билетов, напоминавших прохожим, что послезавтра тираж и за тридцать копеек можно выиграть «Москвич».
С тех пор как ввели лотереи, не было, кажется, случая, чтобы Эфроим, спустившись в метро, не прошел мимо наставленных столиков замедленным, сдержанным шагом, внимательно присматриваясь к распространителям. Присматривался главным образом к более старшим среди них, особенно к тем, кого в летние дни заставал здесь, бывало, в черных или синих костюмах, в жестко накрахмаленных сорочках с вязаными галстуками, а зимой — подбитых мехом шубах с облезлыми каракулевыми воротниками и высоких котиковых шапках. Их бритые лица словно предлагали: «А ну-ка, угадайте, сколько же нам лет?» Пенсне на вспотевших носах, обручальные кольца на руках и вся манера держаться не оставляли у него сомнений насчет того, кто они и что они.
