Человек этот не первый и не единственный, кто ищет забвения в работе. И совершенно не надо было ему объяснять, зачем он так поздно сидит за машиной. Когда я поднялся из-за стола, я понял, что шапочник из тех людей, которые даже в большом горе никому не омрачали праздника, находили в себе силы сказать: «Сегодня нельзя горевать!» Он, казалось мне, одевается в будни по-праздничному, чтобы можно было сказать другому то же самое, что говорит себе: «Мужайся!»
Парикмахерская уже была закрыта, когда я вернулся на базарную площадь. Небольшая улочка привела меня оттуда к огороженному двору с вывеской у ворот: «Колхозная механическая мастерская». Длинное строение с высокими окнами, окруженное тракторами и комбайнами, показалось мне знакомым.
— Теперь я вижу, что Мейер, наш колхозный весовщик, не ошибся, раз вы узнали бывший клуб! Помните, сколько людей сюда собиралось?
Я не сразу узнал Калмана, которого парикмахер сделал лет на двадцать моложе. Кроме того, он успел уже переодеться.
— Мейер Бабирер ищет вас. Он просил передать, что вы можете у него ночевать. Он живет в бывшем заезжем доме на базарной площади, где вы когда-то останавливались. Но если хотите, можете остановиться у меня. Я живу здесь, чуть ниже. Квартира у меня как выгон. Вы спросите, зачем я купил такой большой дом, если нас всего двое — я да старушка? Но я ничего не мог сделать! Жене захотелось простора. Правда, дом я купил по дешевке. Сейчас за эти деньги его бы мне не отдали. Как только колхоз стал платить за работу деньгами, дома поднялись в цене. Люди перестали отсюда уезжать.
— А где у вас теперь поселковый клуб? — спросил я пастуха.
— Зачем в Красном поселковый клуб, когда у нас есть колхозный. Когда вы шли со станции, должны были его видеть — хороший, просторный, светлый клуб. Вы, кажется, хотели посмотреть место, где произошла свадьба красненской девушки и тивровского молодого человека. Я тогда здесь не был, грузил лес на станции, но те, что были на свадьбе, рассказывают…
Когда я вышел из большого дома Калмана, просторного, как поле, и пахнущего полем, откуда хозяин и хозяйка меня не выпускали, пока не прочли мне письма внуков и внучек, что учатся в институтах, на улице была уже ночь. Тьма такая, что ее можно, кажется, руками потрогать. Ни одной звездочки на небе. Тускло освещенные окна еще больше помогают темноте скрывать дорогу.
Я несколько раз уже закрывал глаза, чтобы они привыкли к темноте. Где-то здесь должна быть старая, отжившая свой век синагога, которую Калман показал мне по дороге домой.
Но сейчас я не нахожу ее. И я возвращаюсь, останавливаясь возле каждого дома.
В темноте я почувствовал, как начал капать дождик, мелкий, тихий дождик. Неожиданно, когда он почти прекратился, хлынул ливень не поднять головы, сечет лицо, не дает идти. Я остановился, присматриваясь, куда бы мне спрятаться от дождя. И вдруг молния расколола небо надвое, выхватила из темноты улочку, и мне показалось, что в ослепительном свете я увидел свадебный балдахин кроваво-красный полог на четырех шестах. Под пологом стояли девушка с глубокими темно-синими глазами, одетая в белоснежное платье, и молодой человек, надевающий ей на палец колечко. Вокруг них вертелись в хороводе люди с зажженными свечами в руках… Гром, прокатившийся в небе, приглушил голос скрипки…
И снова молния осветила небо, молнии накинулись на тивровскую дорогу, по которой при восходе солнца отправились в последний путь красненская девушка и ее любимый из Тиврова…
Быстрая, бурлящая вода бежала с соседних улочек, заливала базарную площадь и отрезала мне подходы к заезжему дому, некогда приютившему меня и где меня сейчас ждал бывший его хозяин, колхозный весовщик Мейер Бабирер. Вернуться к Калману-пастуху тоже уже невозможно — ноги увязают в грязи. Дождь льет как из ведра. Не раздумывая, я постучал в домик, выглядывавший из соседнего двора тускло освещенным окошком.
Женщина с очками на лбу, открывшая дверь, растерянно отступила от порога и всплеснула руками:
— Бог ты мой! В такой дождь?!
— Гинда, дай человеку что-нибудь сухое. Спрашивать будешь потом. Дай ему мои домашние туфли, — послышался густой бас мужчины, сидевшего во главе стола. Он словно боялся подняться — упрется, не дай бог, в потолок. Рядом с ним сидел молодой человек, очевидно сын: квадратное, как у отца, лицо и широкие плечи носильщика. На столе стояла початая бутылка водки.
— Вы пришли как раз вовремя. Гинда, дай нам еще одну рюмочку. А может быть, вам тоже налить в стакан, чтобы вы согрелись? Ну так будем здоровы! — Хозяин выпил водку одним духом. — Ну а теперь послушаем, кто вы, и откуда, и как вы к нам забрели… Послушайте, почему же вы сразу не сказали, что вы именно тот человек, который сегодня приехал? Если так, дайте мне ваш наперсток, и мы его снова наполним.
— Аврам, может быть, тебе уже хватит? А ты, Соломон, учишься, я вижу, у отца?
— Мама, это же наперсток!
— Яблочко падает недалеко от яблони.
Аврам поднялся из-за стола, и мне показалось, что дуб из Ярошенковского леса тронулся с места.
