— Немцы, наверно, проводят с полицаями учения на полигоне, — замечает Митрофан. — А может, они стреляют просто так, чтобы отпугнуть партизан. Эх, кабы не мои болячки!
— Тише!
Снова раздается автоматная очередь. Соломия припадает лицом к столу:
— Ой, мама, ой, мамонька!
— Что случилось? — испуганно спрашивает Олена.
— Ой, мамонька, это, наверно, расстреливают летичевскую бригаду.
— Не может быть, — говорит Митрофан. — Совхоз и так нуждается в рабочих руках, как же немцы станут расстреливать бригаду молодых, здоровых людей, которых они сами отобрали? Не может этого быть!
— Ой, что вы знаете! Вы не видали, как фашисты и полицаи измывались над ними. Ох и бандит же этот Алешка!
— Господи, когда наконец их постигнет Твоя кара!
Давясь слезами, Соломия рассказывает:
— Сегодня утром в совхоз пришли несколько полицаев с Алешкой во главе и, вместо того чтобы вывести летичевскую бригаду в поле на работу, ее заперли в сарае, поставили охрану и никого близко не допускали. Ой, мамонька!
Олена вздрогнула:
— Кажется, стучат.
— Да, стучат, — подтверждает Митрофан и, прихрамывая, направляется к двери.
— Ой, немцы!
— Немцы, мама, не так стучат.
Через минуту Митрофан возвращается с молодой девушкой. Замерзшая, в одной рубашке, волосы растрепаны, она останавливается на пороге, растерянно оглядываясь.
— Шифра! — вскрикивает потрясенная Соломия.
— Где я? — голос Шифры еле слышен.
Олена подходит к ней, берет ее за руку:
— Зайди, не бойся.
— Шифра, ты меня не узнаешь? Я же Соломия Казаченко, доярка на ферме.
— Соломия Казаченко? — Шифра хочет вспомнить, но не может и все повторяет: — Казаченко? Соломия?
— Откуда ты идешь?
— Из ямы…
— Господи, — крестится Олена и тихо спрашивает Шифру: — Тебя никто не видел?
— Не знаю. Где я?
— Среди людей. Полезай на печь!.. Соломия, — обращается Митрофан к дочери, — дай ей во что одеться и накрой ее моим тулупом. Смотри, как она продрогла.
— А что с вашей бригадой, Шифра? — спрашивает Соломия.
— В яме… все в яме.
— Митрофан, как ты думаешь, спрашивает Олена мужа после того, как Соломия помогла Шифре взобраться на печь и укрыла ее отцовским тулупом, — никто ее не видел? Может, перевести ее в сарайчик или спрятать на чердаке?
— Пусть раньше согреется немного. Не видишь разве, что с ней творится? Она словно не в себе, из могилы вылезла.
— Господи, — вздыхает Олена, ломая руки, — как Ты можешь терпеть такое?
Проходит несколько минут, и снова раздается стук в наружную дверь, теперь гораздо более сильный и уверенный.
Соломия спрыгивает с лежанки:
— Немцы!
— Что делать, Митрофан? Мы пропали!
Стук в дверь становится все сильнее, кажется, ее вот-вот выломают.
— Что будет, то будет. Надо открыть.
— Стой, папа! Скорее карты сюда! — Соломия хватает лампу со стола, прикручивает фитиль и вешает на гвоздь возле печи. — Папа, возьмите карты и лезьте с мамой на печь. Живее!
Когда Олена и Митрофан сидели уже на печи, прикрывая собой Шифру, и начали играть в карты, Соломия громко крикнула:
— Сейчас, сейчас, я одеваюсь, подождите минутку!
Взбешенный, пьяный Алексей врывается в дом с револьвером в руке:
— Почему сразу не открыли дверь?
— Я одевалась.
— Где эта юде?
— Какая юде?
— Не морочь мне голову, Соломия! Думаешь, я не видел, как она бежала сюда? Где она? Ну!
— Добрый вечер, Алексей Петрович! Кого ты спрашиваешь?
— Сиди себе там, старый хрыч, и молчи! Весь дом перерою — я видел, как она бежала сюда. Я приведу собаку, и запомните, если она окажется здесь, я вас всех собственной рукой… Всех…
И ей, Шифре, стоявшей в дверях возле Гилела, Алексей также сказал:
— Я за все расплатился. Я и за это расплатился. С меня там за все взыскали. Я теперь ни перед кем не в долгу. Вот, — он протянул свой паспорт, — у меня чистый паспорт. Такой паспорт выдают только тем, кто искупил свою вину.
Гилел шагнул к нему:
— А разве можно искупить такую вину, как убийство невинного младенца, охота за юным созданием, чудом выбравшимся из могилы, истязания ни в чем не повинных людей? Есть ли на свете достойная кара за такие злодеяния? Назови мне эту кару!
— Чего вы пришли ко мне? Что вы от меня хотите?
— Назови мне эту кару! — цедил сквозь зубы Гилел. — Как ты мог после всего, что совершил, вернуться сюда? Скажи, как?
— Тут мой дом!
— Зверь не имеет дома! — вскричала Наталия.
— Зверь, сказали вы? Что зверь по сравнению с ним?
— Хватит, я отсюда никуда не уеду, и все!
Наталия Петровна подошла к Алексею и сурово сказала:
— Ты уедешь.
— А если не уберешься отсюда, — гневно продолжал Гилел, — мы предадим тебя херему[22]. Знаешь, что такое херем? Я спрашиваю тебя в последний раз: ты уберешься отсюда?
— Убирайтесь вы отсюда!
Медленно, мерным шагом Гилел отошел к двери и, дрожа от гнева, начал:
— Да будет проклята жизнь твоя! Будь проклят ночью во сне и будь проклят днем в бодрствовании! Да разверзнется земля под стопами твоими и небо над головой твоей! Чтоб ты молил о смерти, а смерть к тебе не придет! Пусть проклятие мое всегда и всюду следует за тобой!
— И мое проклятие! — воскликнула Наталия.
Гилел продолжал:
