Алексей, еле переводя дух, словно за ним гнались, боязливо оглядывался вокруг, не заметил ли его кто. Три дня осталось до свадьбы, три дня он еще должен прятаться, не показываться людям на глаза. Но зачем ему прятаться, если все равно собирают подписи, чтобы милиция его не прописала? Иди знай, что этот Гилел еще дышит. Ему, Алексею, собственно, бояться нечего — свидетелей все равно нет… А кто это молится там? Не Гилька ли? Много он им помог, их Балшем. А они все же молятся ему…
Алексей уже хотел было уйти, как вдруг замер на месте.
— Батя, ты?! — радостно бросился он к побледневшему Матушу. — Здорово, Френкель! Что смотришь на меня так? Не узнал?
Матуш в испуге отступил назад и прерывающимся голосом пробормотал:
— Откуда ты взялся здесь?
— Я ведь местный. Но как ты сюда попал? Вот так встреча! Сколько, батя, мы с тобой не виделись?
— Тише, — умоляюще зашептал Матуш, — не говори так громко.
— Чего ты так боишься? Разве у тебя паспорт не чистый? Когда тебя освободили?
— Давно уже.
— А меня лишь на этих днях. Отсидел весь срок, от звонка до звонка. Так как же ты попал сюда? Живешь теперь здесь?
— Нет, живу в Ленинграде.
— Постой, постой, не твоя ли дочка выходит замуж за сына Гильки?..
Матуш схватил Алексея за руку:
— Прошу тебя, никому не говори, что мы знаем друг друга. Здесь никто не должен этого знать, прошу тебя.
— Хорошо, батя, так и быть, буду молчать. — Алексей приободрился. — Помнишь, батя, молдаванина из нашей бригады, знавшего весь Талмуд наизусть, как настоящий раввин? Помнишь, как он говорил: «Око за око!»? Так вот что, батя, никто не будет знать, кто ты и что ты, но ты должен поговорить со своим сватом, пусть оставит меня в покое. Он, понимаешь ли, собирается подать в милицию, чтобы меня не прописали, собирает подписи.
— Хорошо, переговорю с ним, только ты уйди отсюда.
— Не думай, батя, что тебе удастся обмануть меня. Око за око!
— Око за око, око за око, — со злобой передразнил его Матуш. — Что ты меня пугаешь? Мой сват знает, что я сидел.
— А за что ты сидел, он тоже знает?
— Никто теперь не спрашивает, за что человек сидел. Люди сами знают.
— Говоришь, люди сами знают? А что ты был начальником еврейской полиции в гетто и помогал нам загонять евреев в вагоны…
— Я не знал, куда их вывозят.
— А куда девают детей, ты тоже не знал? Может, напомнить тебе, как ты ходил со мной по гетто и помогал искать спрятанных детей? Или, может, хочешь, чтобы я тебе напомнил…
Алексей запнулся: он увидел приближающегося Гилела и, весь съежившись, втянув голову в плечи, быстро удалился.
— Что тут делал этот злодей, будь он проклят? — спросил Гилел Матуша.
— О ком вы спрашиваете?
— Об Алешке.
— О ком?
— Об Алешке спрашиваю.
— Алешка? Какой Алешка? Ах, тот, что здесь стоял? А бог его знает. Попросил у меня закурить.
— И вы ему дали?
— Я не курю.
— Он проклят, и на каждого, кто знает это и все же общается с ним, также падет проклятие.
— Почему же вы меня сразу не предупредили? Ваша гид Йохевед начала было мне что-то рассказывать, но так невнятно, что я ничего не понял. Говорила о какой-то бумаге, подписях, милиции. Теперь я уже понимаю: это на него вы собираетесь подать бумагу, чтобы его не прописали? А как у него обстоит дело с паспортом, то есть какой у него паспорт?
— В том-то и дело, что паспорт у него такой же, как и у нас, чистый.
— Раз так, милиция ничем вам не поможет. Нет такого закона, чтобы его не прописали. Напрасен ваш труд. И если он такой злодей, как вы говорите, то лучше вообще не связываться с ним. Послушайте меня, лучше молчите.
Матуш незаметно сгреб бумажки с надгробия, приводя все новые доказательства, чтобы убедить Гилела, что бумага с подписями ничего не даст, что, согласно закону, Алешку должны прописать.
— Тогда пусть издают закон, что злодеи не имеют права вернуться в те места, где они грабили и убивали. Если здесь ничего не поможет, мы эту бумагу с подписями пошлем в Москву. Мы не успокоимся, пока не добьемся своего.
— Это, видите ли, совсем другое дело, — вздохнул Матуш с облегчением. — Я на вашем месте не пошел бы в местную милицию. Я бы сразу отослал бумагу прямо в Москву, так как здесь, уверяю вас, это ничего не даст. Послушайте меня!
Выйдя со сватом с кладбища, Матуш спросил:
— А где теперь дети?
— Прогуливаются. Ведь ваша Эстерка еще никогда не была в местечке. Да, вот что: Манус вернулся из Летичева. Вы ему очень нужны. Вот почему я вас искал.
— Начинается!
— Что начинается?
— Не понимаете? Летичевские музыкантишки, наверно, просят уже надбавки.
— Ошибаетесь, сват. Наш народ здесь такой: они могут долго торговаться, но, раз сторговавшись, они держат слово. Реб Манус приехал совсем по другому поводу — ему нужен Давидка.
— Какой Давидка?
— Внук фотографа Боруха. Без Давидки, говорит ваш Манус, он не может обойтись. В наше время, говорит он, свадьба без аккордеона то же самое, что в былые времена свадьба без скрипки.
— Эммануил Данилович знает, что говорит. Поверьте, сват, привезти его сюда влетело мне в копеечку. Так идемте, сват, возьмем Мануса и отправимся к вашему фотографу. Как его зовут?
