— Борух зовут его. Сомневаюсь только, отпустит ли он Давидку в Летичев. Ребенок ведь еще.
— Не отпустит? Тогда пусть ваши летичевцы приедут сюда. Так и быть, столько потратили, потратим еще толику.
…Когда Либер усталую Эстерку после утомительного хождения в жару по местечку вывел крутой улочкой к лугу и она увидела широко разлившийся Буг и далекие мельницы в пламени закатного солнца, ее усталости как не бывало.
— Скажи, Эстер, — спросил Либер, целуя ее в светло-голубые глаза, — ты довольна, что сюда приехала?
— Очень. Я же никогда не была в местечке. Смотри, Милан, как красиво заходит солнце. Небо сейчас такое, что кажется, будто смотришь на него в цветное стекло. Я бы так вечно стояла и все смотрела, смотрела. Здесь так красиво… И лес какой! Мы будем приезжать сюда каждое лето, да, Милан?
— Да, Эстер, каждое лето. Мои родители будут очень рады.
— Чем это твой отец так озабочен?
— Тебе это кажется. Он просто устал от предсвадебных хлопот. Ведь пригласили чуть ли не все местечко, да еще многих из колхоза…
— Зачем?
— Так у нас тут заведено. Представляешь, как отец замотался? А он ведь не молодой. Знаешь, я так люблю своих родителей.
— Аменя?
— Тебя? — Либер порывисто обнял Эстер и, крепко сжимая ее в своих объятиях, зашептал: — Вот так, вот так я тебя люблю.
— Милан, ты же меня сейчас задушишь!
— Моя милая Эстер!
— Мой любимый Либер! — Эстер громко рассмеялась, повторяя: — Мой любимый Либер! Мой любимый Либер!
— Не понимаю, чему ты смеешься.
Но Эстер не унималась:
— Ты прислушайся только: любимый Либер! Слышишь, как смешно звучит?[24] А вот любимый Милан звучит. Твои не обижаются, что я тебя зову Милан? Да, почему твоему отцу захотелось, чтобы ты повел меня к могиле Балшема?
— Когда-то, давно-давно, рассказывает папа, жених и невеста перед свадьбой…
— Но ведь у нас уже была свадьба.
Либер оглянулся и тихо сказал:
— Никто здесь не должен пока знать об этом.
— Я вижу, твои родители очень старомодны.
— Но они хорошие люди. Я их очень люблю. Ты их тоже полюбишь.
— И я их буду звать папа, мама. А почему ты моих родителей называешь по имени и отчеству? Я хочу, чтобы и ты их тоже называл папа, мама.
— Хорошо, Эстер. Знаешь, мне так жаль, что твоя мама не приехала.
— А как она могла приехать после такого сердечного приступа? Скажи мне, Миланчик, Балшем — это фамилия?
— Нет, его так прозвали. Балшемтов означает «человек, оставивший по себе хорошую память». Его настоящее имя Исроэл. Знаешь, сколько прошло со дня его смерти? Лет двести, если не больше, а его не забыли.
— А чем он это заслужил?
— Своей добротой, говорит папа, своей любовью к людям. Рассказывают, что еще до того, как он поселился у нас в Меджибоже, он ходил по селам и местечкам и лечил больных травами, добрым словом, заслужив этим свое прозвище Балшемтов не только у евреев.
— Но он ведь был религиозным.
— Он, конечно, был религиозен. Но не забудь, что это было двести лет тому назад. Он даже был хасидом.
— А что такое хасид?
— Хасид означает «благочестивый, набожный человек». Но Балшем был какой-то особенный. Спросишь моего отца — он может рассказать тебе много интересных историй о Балшеме и знает много мелодий его.
— Мелодий? — удивилась Эстер.
— Жил бы Балшем в наше время, он, возможно, был бы композитором. У него очень задушевные мелодии.
— А ты их знаешь?
— Знаю только те, которые папа поет за работой.
Тихая, полная тоски мелодия показалась Эстерке почему-то очень знакомой, и она даже начала потихоньку подтягивать Либеру. Но вспомнить, где и когда она ее слышала, Эстерка никак не могла.
Наталия Петровна нашла Гилела на опушке дремучего бора. Он сидел на низеньком пне около серого памятника, возвышавшегося на огороженном холме. Глаза его были напряженно устремлены вдаль, казалось, он кого-то ожидал. Наталия молча остановилась перед ним, как посланец, ожидающий, чтобы его заметили и позволили начать свой рассказ. А у нее было что ему рассказать: не только местечко, но и весь колхоз подписался под заявлением, которое она сегодня утром отнесла в милицию. Может, Гилел уже знает об этом, но что дальше произошло, ему, конечно, неизвестно. Вот ради этого она и пришла сюда.
— Ваша Шифра сказала мне, что я вас тут застану, — сказала Наталия Петровна, присаживаясь на соседний пень. — Я иду как раз из милиции.
Гилел повернулся к ней, давая понять, что он ее слушает, и Наталия Петровна начала рассказывать:
