Я был удивлен, увидев, как ловят ондатр. Оказывается, для этого не нужно никакой приманки. Капкан без всякой маскировки устанавливается на кормовую кочку и привязывается к тычке. Иногда ондатроловы специально на видном месте переворачивают любую кочку и устанавливают там капкан. Будучи весьма любопытным, зверек обязательно исследует попы и для него предмет и угодит в капкан. Мне приходилось и до этого видеть ондатр, но такого количества, как на южном берегу Тростниковой, я не встречал нигде. От их возни стоял непрерывный плеск, и казалось, что под каждым кустиком копошатся ондатры. Впрочем, занятый охотой, я мало обращал на них внимания, однако до тех пор, пока их присутствие не начало мне досаждать.
Отстреляв зорьку, я поужинал и с наслаждением вытянулся на постели. Моя стрельба пугала зверьков, и они предпочитали держаться подальше, но только я затих — ондатры осмелели и решили исследовать мой лагерь. Они начали царапать борт, лезли на нос лодки, в стоявший рядом челнок; пищали, шуршали брезентом, что-то грызли и не хотели униматься. Я стучал кулаком, кричал, но это не помогало. Через минуту все начиналось снова. Один раз я даже вылез наружу и начал колотить шестом по лодке и траве. Ондатры разбежались, но вскоре вернулись и принялись за старое. Это был настоящий набег. Обозленный, я махнул на них рукой и, чтобы не слышать неприятной возни, включил транзистор. Как ни странно, ондатры вдруг затихли. Вот уж не знаю, понравилась ли им музыка или им просто надоело испытывать мое терпение, но только больше я их не слышал.
Утром я едва не проспал зорю. Не хотелось вылезать из теплого спального мешка, но пришлось. Холодная вода обожгла лицо и мигом согнала остаток сна. Не успел я вогнать в магазин последний патрон, как табунок кряковых повис над чучелами и, вытянув вперед лапы, с шумом опустился на воду. Тихо щелкнул предохранитель, и, как бы вторя ему, десятки коротких всплесков донеслись с воды. Табунок чирков вывалился с небес и рассеялся на плесе перед скрадком. Уже вскинув ружье, я заметил, как на чучела справа шли шилохвости.
То ли место я выбрал удачно, то ли подошла очередная волна северной утки, но только это была одна из самых удачливых зорь. Иногда я не успевал заряжать ружье, не было времени даже прикурить. Утки шли стаями и поодиночке, и я, не забывая, что нахожусь на промысле, перестал стрелять сидячих. Давно потерял я счет сбитым птицам, перестал огорчаться промахам, а утки все летели и летели. На неподвижной воде плавал целый частокол стреляных гильз. Так длилось часа два. Наконец в лёте стали появляться перерывы. В один из таких промежутков приплыл ко мне на своем деревянном «утюге» Власов. Разгоряченные охотой, оглохшие от стрельбы, мы сидели совершенно открыто, но это не напугало очередной табун шилохвосток и чирков. Он метнулся к чучелам — и Илья дуплетом выбил двух уток.
Мы выкурили еще по одной папиросе. Лёт, видимо, закончился, Я выдернул из травы свой челнок, намереваясь собрать убитых уток, — ветерок тянул от меня, и все они плавали в дальнем углу плеса. Не успел отъехать и двадцати метров, как почувствовал что-то неладное. Челнок начал издавать какой-то странный звук, напоминающий журчание ручья. Я осмотрел его, но ничего подозрительного не обнаружил. Проплыв еще немного, заметил, что челн быстро меняет осадку, и только когда вода холодом обожгла тело — мне стало все понятно. Дурным голосом закричал я уезжающему Власову и что было мочи замахал веслами к моторке. Перепуганный Илья вынырнул из камышей и помог вытащить на траву мой полузатонувший корабль.
О подлые твари! Они сделали из моего челна решето. Все его прорезиненное днище, в особенности на швах, было изгрызено ондатрами. Мало им камышей вокруг, так они принялись за резину и брезент! В гневе смотрел я на это злодейство, но делать было нечего. Пришлось просить лодку у Власова и собирать уток на ней.
Весь день я посвятил ремонту челнока. Не будь у меня эпоксидной смолы — никаким клеем я бы его не заклеил. Наконец к вечеру смола затвердела, и теперь крысы могли ломать свои зубы об нее сколько угодно. Вечерняя зорька прошла неудачно. Утки пошли на кормежку поздно и летели высоко. Мне удалось взять только одну кряковую, остальные ушли в темноте подранками. Неудача мало огорчала меня: в общей сложности день прошел удачно, да и наступивший вечер был слишком: хорош, чтобы досадовать. Тихо посвистывал носиком чайник, за бортом снова забултыхались ондатры, где-то далеко прогудел самолет, в небе засветились звезды. Тиха октябрьская ночь на Ханке. Таинственные шорохи, всплески. Жизнь непонятная, загадочная. Но что это? Мелодия... песня?.. Старинная русская песня! А, други мои! И вас околдовала ночь?! Я лежал, слушал ночь и песню, и мне почему-то вспомнились слова Сергея Лазо, высеченные на памятнике ему во Владивостоке ( Вот за эту русскую землю, на которой я сейчас стою, мы умрем, но не отдадим ее никому). Потом пел и я. Уж не бог весть как, но только пропел я в ту ночь камышам все свои любимые арии и романсы.